Такая программа подходила гордому юноше. Показательно, что в молодости он не занимался еврейской проблематикой, так часто появлявшейся в прессе тех лет. И, в отличие от отца, он не печатался в еврейских журналах. Генрик считал себя представителем польской культуры, не ощущал связи со своими корнями и морального долга писать на еврейскую тему. Слог его становился все лучше. Деньги, которые платила редакция, значительно пополняли семейный бюджет, поэтому он много писал.
Его развитию особенно способствовал еженедельник «Чительня для вшистких», где он начал печататься на последнем году обучения; работа там позволяла ему развивать дидактические наклонности, несколько раздражающие в столь молодом человеке. Газета имела подзаголовок «Литературный еженедельник для польских семей» и предназначалась «для народа», то есть для читателей, ищущих легкого и познавательного чтения, элементарных сведений о мире, советов о том, как следует жить. Изданию был присущ католический уклон, но никого не смущало, что интеллектуальным и духовным развитием польских семей занимается еврейский гимназист, который рассказывает о Генрике Сенкевиче, Станиславе Монюшко, о выставках живописи, музыке, детской и юношеской гигиене, о самостоятельности, воображении, нужде, развлечениях, женских обязанностях.
Однако он хотел большего. В «Исповеди мотылька» посмеивался над героем, то есть над самим собой, школьником, пишущим драму под названием «Немезида» – историю сына, страдающего за грехи отца. Школьник представляет себе, как его пьеса получает первый приз на конкурсе, ее ставят в театре. Премьера, буря оваций, море цветов, молодой автор на сцене, родители плачут от радости в зрительном зале.
Настоящая история несуществующей драмы «Немезида» выглядела иначе. 9 января 1898 года Игнаций Падеревский, знаменитый пианист и композитор, на страницах журнала «Эхо музычне, театральне и артистичне» поместил объявление о двух конкурсах: один на музыкальное произведение, другой – на театральную пьесу, и назначил награду – две тысячи рублей. Сам он сделал успешную карьеру и, движимый чувством патриотического долга, хотел дать талантливым молодым людям, еще не достигшим тридцати пяти лет, стимул к творчеству. Работы нужно было послать в редакцию ежемесячника «Библиотека Варшавска», в конверте с девизом и псевдонимом автора.
Генрик, несмотря на скорые выпускные экзамены, взялся за работу. Со дня смерти отца прошло уже полтора года. Теперь у него появилась возможность выразить свои болезненные переживания. Писал он с удивительной легкостью, создав два произведения сразу. Одно из них, основанное на истории своей семьи, он назвал «Куда?». Написал девиз: «Все, что мог». Задумался над псевдонимом. На письменном столе лежала повесть Юзефа Игнация Крашевского «История Янаша Корчака и прекрасной дочери мечника». Подписался «Янаш Корчак». Вторую вещь назвал «Обычная история». Вложил рукописи в конверт и отправил.
В жизни тогдашней интеллигенции большую роль играла пресса. В 1896 году в Варшаве существовал шестьдесят один журнал самых разнообразных профилей. И хотя ни один из них не был посвящен исключительно литературе, но каждый выделял на своих страницах место для литераторов и культурных обозревателей. Критики упрекали большинство из них в поверхностности, в стремлении угодить примитивным вкусам читателя. Но было и несколько серьезных изданий, таких, как «Правда» Свентоховского или «Глос» – печатный орган прогрессивной интеллигенции, – которые пытались устанавливать нравственные вешки для общества.
Когда после смерти царя Александра III, «глупого и угрюмого, крайне консервативного сатрапа»{74}, в 1894 году бразды правления перешли к его сыну Николаю II, казалось, что новый владыка смягчит русификаторскую политику в Конгрессовом королевстве. И действительно, был снят с должности варшавский генерал-губернатор, ненавистный Иосиф Гурко. Уволили угнетателя польских детей, попечителя Варшавского учебного округа Александра Апухтина. Поляки поверили, что польский язык скоро вернется в школы и учреждения, что прекратится жестокая цензура.
Молодого царя Николая Александровича Романова, приехавшего в столицу в сентябре 1897 года, встречали триумфальные арки, толпы молодых людей, кричавших «виват», делегации от всех слоев населения. Он ехал в экипаже с женой, Александрой Федоровной, по городу, разукрашенному флагами и зеленью. Он салютовал. Она, в большой шляпе, улыбалась и кланялась направо и налево. За ними, во втором экипаже, ехали царские дочери. Ольга стояла на коленях у гофмейстерины и посылала воздушные поцелуи. Нянька показывала толпе маленькую Татьяну. Жители Варшавы в знак своей показной любви вручили царю миллион рублей, собранный в складчину. «В великом твоем самодержавии, во славе и мощи монархии весь польский народ видит лучезарное будущее»{75}, – говорил маркграф Зигмунт Велопольский, благодаря царя за счастье видеть его и за то, что он милостиво принял деньги.
