Той осенью в Варшаве появился Макс Горвиц, брат моей бабушки. Он сбежал из Цюриха, поскольку ему грозил арест за участие в организации забастовки швейцарских железнодорожников. Теперь в своем родном городе он устраивал рабочие собрания и демонстрации, на которых люди кричали: «Если мы не хотим, чтобы нас заковали в кандалы, мы должны разжечь в Польше собственную революцию, свергнуть господство буржуазии, добиться власти Советов рабочих депутатов. Тогда можно будет построить новый режим классового и расового равенства». Он подготовил объединенный съезд левого крыла соцпартии и СДКПиЛ, на котором 16 декабря 1918 года была создана Коммунистическая рабочая партия Польши. Она не признавала независимости Польши и держала сторону большевистской революции, надеясь, что та вскоре перерастет в международную революцию. Вместе с Верой Костшевой и Адольфом Варским Горвиц стал членом Центрального комитета новой партии.
Мой дед, патриот, порвал все отношения с ним. Дед тогда занимался организацией издательского движения и книготорговли в Польше. В ноябре 1918 года он открывал чрезвычайное общее собрание Союза книгопечатников, где говорил: «…польские книгопечатники – первый из врагов государства-захватчика – были главным оплотом нашего народа, который получает то, что ему принадлежит, – независимость и единство». Вскоре после этого он отправился в Париж и Лондон, чтобы восстановить издательские связи, оборвавшиеся из-за войны. Годы спустя, в брошюре «Польская книга как международный и пропагандистский фактор», он писал: «Главный директор “Оксфорд пресс”, известный издатель Генри Милфорд, во время обсуждения сказал: “Покажите мне, как вы издаете книги, – тогда вы убедите меня в силе вашей культуры и в независимости вашей деятельности”. Я показал и убедил его».
Корчак не сбегал от своего еврейства – ни в коммунизм, как Макс, ни в польскую культуру, как мой дед. Будущее детей заботило его больше, чем самоидентификация. В июне 1919 года Крохмальную покинуло первое поколение воспитанников. Они пришли в 1912 году: Барщ, который рвал ботинки как никто другой, Бротман, который вылил капустный суп в раковину, Лейбусь, который открутил кран и залил пол, Гиндман, Фалка, Гелблат, Яблонка. Теперь им исполнилось четырнадцать; то была верхняя планка, указанная в уставе Дома. Они научились говорить по-польски. Не самым лучшим образом – у них было слишком мало времени. Не порвали с еврейской средой, но уже не чувствовали себя там как дома. Они были неготовы к жизни, не имели профессии. Еще два года ими будет заниматься Опекунская комиссия, помогавшая найти работу. Ребята получали на руки соломенный матрас, три рубашки, подтяжки, носки… И, словно Святое Причастие перед смертью, – слова Доктора, звучавшие, быть может, слишком пафосно, – об этом печальном изгнании из рая в недружелюбный мир:
Мы прощаемся со всеми, которые уже ушли или вскоре уйдут и больше не вернутся.
Прощаемся с ними перед долгим и дальним путешествием. А имя этому путешествию – Жизнь.
Много раз мы думали о том, как прощаться, какие дать советы.
К сожалению, слова бедны и слабы.
Мы не даем вам ничего.
Не даем Бога, потому что вы сами должны отыскать Его в вашей душе, в одиноком стремлении.
Не даем Родины, потому что вы должны найти ее в труде сердца и мысли.
Не даем любви людской, потому что нет любви без прощения, а прощать – это тяжкая работа, это труд, который каждый должен проделать сам.
Даем вам одно: тоску по лучшей жизни, которой нет, но которая когда-нибудь будет, по жизни в Правде и Справедливости.
Может, эта тоска приведет вас к Богу, Родине и Любви{190}.
С этими словами в сердце уходили с Крохмальной Бидерман и Перкус, Исаак, Рахель, которых отучили кричать, ссориться, пытаться урвать свое. Они шли в подмастерья к портному, мяснику, меднику, граверу. Петрусю в швейной мастерской должны были давать два гроша за каждое доставленное пальто. Не давали. Видели, «что сирота – а кто о сироте побеспокоится»{191}. Файга искала место в колбасной лавке.
Пошла на Налевки – сказали, им не надо. Спросили, откуда я. Я сказала.
Потом пошла на Тломацке, 15. Спросили, откуда я. Сказала. А они сказали, что я им не нужна и что слишком маленькая.
На Лешно, 28 спросили, откуда я. Сказала. Они сказали, что я им не нужна.
На Граничной, 2 велели прийти в понедельник. Пришла. Сказали подождать два часа, пока «старуха» придет. Та пришла, сказала, что у нее своих хватает, что я не нужна.
На Желязной, 40 сказали прийти через два месяца…{192}
Корчак мог лишь судиться с Господом: «О Боже, почему мы должны отдавать детей из-под нашей опеки чужим людям? Почему не может быть так, как нам того хочется? Почему?»
Только ли еврей, а может, и поляк тоже.
