— Как же мне было ее жаль! Как жаль эту женщину и ее детей! Но у нас был приказ, мы были солдаты, мы дали присягу и у нас был приказ… Я ничего не мог поделать со своими товарищами, я не мог спасти эту женщину, не мог…
По щекам Элла покатились натуральные слезы — но он, похоже, решился вдруг рассказать нам то, что терзало его, как видно, многие годы. Этакая исповедь…
— Потом был штурм деревни — в ней действительно засели партизаны. И тогда я и поймал пулю в грудь — не иначе это кара Господня за мое бездействие! За то, что стоял истуканом, когда убивали несчастную, за то, что даже не попробовал ей помочь, заступиться! Вот тогда я очень ясно для себя понял, что нельзя оправдывать приказом военные преступления, нельзя оправдывать приказом собственную трусость… Нельзя…
Последние слова старик уже сдавленно прошептал — и плечи его затряслись в беззвучном рыдании.
Рассказ Элла вызвал у меня целую бурю чувств — я даже не смог вычленить что-то одно… Просто стало очень горько и обидно. Да и майор, судя по тяжелому взгляду и неожиданной болью в глазах, разделяет примерно те же самые чувства.
Неожиданно, именно Боули первым побеспокоил хозяина дома:
— Скажи… А что стало с ее детьми?
Но Элл ничего не ответил, лишь отрицательно помотал головой. Похоже, что ничего хорошего… Однако, чуть успокоившись старик обратился именно к майору:
— Как жаль… Как жаль, что тогда не было военной полиции! Что не было тех, кто остановил бы нас, кто покарал бы заводил подобных бесчинств, кто остановил бы преступников и палачей… Наверняка ведь для меня все сложилось бы иначе — также, как и для той русской женщины и ее деток.
Боули дернулся, словно пропустил удар, в широко распахнутых глазах его промелькнуло изумление — и запоздалое чувство вины… Но он быстро пришел в себя:
— Спасибо за рассказ, сэр. И тебе спасибо, Айван, что познакомил нас с Эллом. Это было… полезно.
После чего Боули добавил уже с этакими покровительственными нотками в голосе:
— Но даже не думай опоздать на смену из-за ночных посиделок, раз уж поменялся с Джорджем!
Я лишь кивнул майору на прощание, ощущая при этом, что из рассказа старика он почерпнул для себя нечто очень важное и явно личное. Что же, очередная загадка… Но интуиция подсказывает, что эта наша встреча сегодня была точно не напрасна.
— Пора спать, Элл. — я положил руку на плечо старика, не очень сильно сжав его пальцами. — И можешь считать, что сегодня у нас ничья.
…- Идут.
Я тяжело выдохнул, отпуская последнюю надежду — и залегая за невысоким бруствером стрелковой «полуячейки». Идут… Оглянувшись по сторонам, нашел глазами нескольких залегших рядом бойцов первой группы — и на некотором отдалении, второй. Ветераны отряда — Чимин, Бём, Паша и я… Да еще полтора десятка добровольцев-корейцев, наиболее свежих и готовых к бою из тех бойцов, кто каким-то чудом избежал ранений.
Вот Джису подковали крепко — пулевое ранение в грудь, Юонга достал осколок мины, взорвавшейся на гребне перевала; оба наших товарища остались в колонне раненых, следующих под началом майора Кима. Офицера, командующего остатками батальона, загнанного американцами в горы — и чей отряд мы, собственно, и выручили в прошедшем бою.
К сожалению, американцы хоть и потерпели поражение, но не были разбиты — потеряв тяжелое вооружение, они отступили, так как бой в темноте, да еще и на простреливаемой с высоты позиции складывался явно не в их пользу. Другое дело, что и помешать их эвакуации мы толком не смогли — как и захватить более-менее внятных трофеев, за исключением нескольких винтовок «Гаранд» да пары небольших короткоствольных автоматов, что сами янки называют «маслянками». Те же станковые пулеметы американцы сумели забрать при отступлении, бросив лишь один «Браунинг» с сильно поврежденным кожухом водяного охлаждения. Следовательно, противник способен (чисто теоретически) сформировать пару новых пулеметных расчетов…
Да, мы спасли большую группу корейских бойцов — вымотанных отступлением, перераненных, обессилевших от бегства по горам и отсутствия питания в последние пару дней. Пополнение нашей группы, спасенное от расстрела, в этом плане от остатков батальона Кима ничем не отличалось — и, кое-как обсудив ситуацию с корейским офицером (без перевода Юонга было не так-то просто, Паша все же не знает языка в совершенстве), мы приняли решение действовать двумя разными отрядами. Наиболее боеспособные остались в группе прикрытия Гольтяева, забрав себе львиную долю трофеев — и чуть увеличив отряд за счет добровольцев. Остальные эвакуируют раненых, продолжая отступление по горам параллельно дорогам, ведущим в Пхеньян.
