Алекс со всей силы сжал кулак и ударил им о журнальный столик, вложив в этот удар всё сожаление, всю ненависть к себе и всю накопившуюся злость — на Лорин, на какое-то совершенно дурацкое стечение обстоятельств, которое сделало его чудовищем, на весь мир. Раздался сухой хруст, и на столешнице появилась заметная трещина.
«Что же теперь… Как же дальше?»
Мысли путались. На лице Ермолова отразились переплетённые в тугой узел эмоции: гнев, отчаяние, ярость, боль, ужас от содеянного.
«Я — преступник. Убийца. Монстр».
В памяти всплыл образ Любови Павловны — её лучистые мудрые глаза, решительно вздёрнутый подбородок, светлая улыбка.
«А ведь она была настоящим человеком, каких мало, — с тоской подумал Алекс. — Пыталась помочь, когда меня перекорёжило. Даже когда поняла, что я — вор и пришёл за Фарном».
Внутри что-то щемяще заныло. Остатки души?
Ермолов откинулся на кровать и вдруг почувствовал прикосновение чего-то холодного к спине. От неожиданности он подскочил и болезненно поморщился. «Что-то холодное» оказалось большим металлическим медальоном на тонкой цепочке. Спереди на нём было выгравировано занятное изображение: в центре располагался шар, в который била разветвлённая молния. По кругу шла надпись «ORDO IRRATA», а в самом-самом низу, под шаром, стояла римская цифра «одиннадцать».
Алекс осмотрел медальон со всех сторон, но больше ничего интересного не нашёл. Чуть помедлив, он убрал его под рубашку, и тут же взгляд снова упал на злосчастный журнальный столик. Только теперь Ермолов заметил на нём ещё кое-что — белый продолговатый конверт.
Внутри лежал сложенный вдвое листок с надписью от руки: «Знак не вздумай снимать. Считай это главным документом в твоей жизни. Не забудь вознести хвалу Фарвилу — если бы не он, ты бы сдох в лесу. Сегодня в одиннадцать вечера будь в клубе «Спектр».
«Да может, лучше бы сдох, — мрачно подумал Ермолов. — Всё равно теперь непонятно, как жить… со всем этим».
Перечитав записку ещё раз, Алекс вгляделся в ровные строки, написанные аккуратным убористым почерком. Даже не сравнивая с надписью на газете, можно было со стопроцентной уверенностью сказать, что автором записки был совсем другой человек. Вернее, не человек.
С трудом передвигая ноги, Алекс направился в ванную, где снял с себя изодранную окровавленную одежду и встал под контрастный душ. Кривясь и корчась, он постепенно доводил воду едва ли не до крутого кипятка, после чего полностью перекрывал горячий кран и с каким-то мстительным азартом направлял на себя ледяные струи. Он стоял так не меньше часа, пытаясь и в прямом, и в переносном смыслах смыть с себя всю грязь. И если тело очистить труда не составило, то с душой дело обстояло гораздо сложнее.
Увы, водные процедуры не избавляли от настойчивого голоса совести. Не помогали они и от острого сожаления о том, чего уже невозможно было изменить. Мысли вновь и вновь возвращались к вчерашним событиям.
Алекс так и не смог вспомнить, как именно он убивал директора музейного архива. В сознании отпечатался только самый первый момент, когда он набросился на Любовь Павловну и вцепился клыками в её шею. Всё. Дальше — пустота. Будто какая-то незримая цензура добралась до оригинала записи киноленты и вырезала ножницами лишние кадры, а потом взяла два получившихся конца и склеила их.
В каком-то смысле Ермолов даже был благодарен своим невидимым цензорам. Кровавых подробностей ему знать не хотелось. Хватало и того факта, что он теперь убийца. И это — только первая жертва. А если он и дальше не сможет себя контролировать?
«Может, пойти и сдаться в милицию?» — возникшая идея заставила Алекса всерьёз задуматься.
«Ну вперёд! Ещё расскажи им, что ты вампир и на досуге пьёшь кровь невинных дев, — язвительно возразил внутренний голос. — В лучшем случае, определят в психушку, а в худшем — сдадут на опыты».
Ермолов тяжело вздохнул, и мысли его переместились в философско-социальную плоскость. Действительно, если бы о существовании, как однажды выразился Илек, гематоморфов, стало известно мировой общественности, это была бы мировая сенсация. Ещё бы: внезапно узнать, человек — не единственный разумный вид на планете и вовсе не венец творения, а лишь звено в пищевой цепи.
«Что-то подсказывает мне: люди совсем не рады были бы об этом узнать, — ехидно пискнул внутренний голос. — Начались бы массовые репрессии и геноцид. Люди не успокоятся, пока не истребят всех, кто отличается от них. Ведь наверняка же вампиры не просто так ведут скрытое существование!»
«Кто знает, а может, люди действительно бы приняли нас: начали изучать вампирскую физиологию, может, наше существование смогли бы как-то описать наукой, и это дало бы стимул для развития медицины и вообще, для прогресса человечества», — возразил Алекс сам себе, и нервно сглотнул подкативший к горлу ком.
«Нас, наше, мы», — по спине пробежал мерзкий холодок, и вот только сейчас Ермолов в полной мере осознал, что на самом деле перестал идентифицировать себя как человека.
*****
