С Василием Зайцевым он поздоровался вежливо и предложил поговорить не в кабинете, а на свежем воздухе — они двинулись прочь от отдела к городскому парку, к набережной Бельского озера.
Клавдий Мамонтов разглядывал Зайцева — тот явно с какого-то официального мероприятия явился, облачен в деловой синий костюм, при галстуке — этакий молодой современный деляга. Но выглядит неважно: встревожен, на помятом лице следы усталости и еще какое-то почти отчаянное выражение, что бывает лишь в юности при невзгодах, выпавших нежданно-негаданно.
— Я решил с вами встретиться и серьезно поговорить, Василий, как с главной опорой семьи, потому что отца вашего больше не хочу беспокоить, — полковник Гущин глянул на парня. — Что у вас дома происходит, а?
— Хаос, беда у нас, — ответил Василий Зайцев. Если в первую их встречу в тоне его сквозило раздражение, то сейчас лишь печаль, боль и усталость. — Ева и до вас уже добралась. Я видел, как вы утром пришли на участок тайком, она вас привела. Что я вам могу ответить? Вы же сами все видели — как мы теперь живем.
— Мы ничего такого не видели, — заметил Гущин. — Ваша мачеха мне позвонила в истерике, вызвала нас. А младший ваш спозаранку гулять отправился, вылез через окно. Дело молодое. Но как Ева все это истолковала… Откровенно сказать, меня ее слова пугают.
— Она твердит, что Адька не ее сын, что он
— Синдром Капгра, — блеснул ученостью Макар. — Доктору, психиатру вы ее показывали?
— Попробуй ее отправь к психиатру — она глаза тому, кто попытается, выцарапает, — ответил Василий Зайцев мрачно. Его ничем не примечательное лицо стало серым. — Она агрессивно отторгает любую помощь. Любые советы. Отец пытался с ней совладать сначала, но теперь отступился. Он умирает… Он совсем отдалился от нас, он просто не в силах, понимаете? А я… что я могу? Я для Евы не авторитет, пасынок.
— Как, когда у нее начался подобный психоз? — спросил полковник Гущин.
— Отец с врачом консультировался — тот грешит на ковид, на его последствия для психики. Ева осенью болела тяжело. Мы все переболели. И я, и Адька. Он только переехал к нам из Москвы — его бабушка умерла скоропостижно.
— Я знаю, — полковник Гущин кивнул. — Они всегда конфликтовали?
— Я не знаю, как они общались раньше. Может, нормально, как люди? У отца с Евой роман начался восемь лет назад, мама моя тогда еще была жива. Но болела сильно… тоже рак… Она долго лечилась, отец делал все возможное. Вот говорят — рак не заразен. А у меня оба родителя заболели… Я к Еве никаких претензий не могу предъявить — она вела себя всегда с нашей семьей достойно, будучи любовницей отца.
— А где они познакомились, вы знаете? — спросил парня Клавдий Мамонтов.
— На какой-то бизнес-выставке. Ева тогда работала в салоне кухонь, разрабатывала индивидуальные проекты для загородных домов. Отец впечатлился ее достижениями и пригласил менеджером на наше производство в Бронницы. Она согласилась, вроде бы ради высокой зарплаты, на самом деле на отца уже глаз положила. Они начали встречаться. Ева столько сделала для отца полезного, так производство мебели отладила, организовала, что отец ей полностью стал доверять. Но в дом она к нам не лезла, пока мама была жива. Ну а потом мама умерла, и Ева поселилась у нас, а затем они с папой зарегистрировали брак. Я в институте учился, не вникал в их отношения.
— Но она была нормальной? — осторожно спросил Клавдий Мамонтов.
— Абсолютно нормальной. Разве бы на сумасшедшей папа женился? — воскликнул взволнованно Василий Зайцев. — Она фактически стала руководить фабриками, когда у отца обнаружили рак и он подолгу лежал в клиниках. Через все он прошел, ничего не помогло, только хуже становилось ему. Они оба находились в диком стрессе. Возможно, и это на Еве сказалось. А потом еще смерть ее матери… Адька переехал к нам. Он бесился из-за того, что она забрала его из Москвы, из престижной школы, что бабкину квартиру продала — у нас бизнес чуть не рухнул. Все вместе навалилось в один момент.
— Вы с Адамом как общаетесь? — спросил полковник Гущин. — В прошлую нашу встречу вы его при отце от нас защищали.
— Ему пятнадцать лет всего! Я сам был не подарок в его возрасте. Он, конечно, очень эгоистичный и избалованный бабкой. Но он еще может измениться. У него все впереди. А Ева его калечит своим психозом. Он назло ей делает многие вещи. Гадости. Он не может ей простить, что она отняла у него Москву, ту прежнюю жизнь, и мстит. Я с ним пытался говорить — прекрати, она больная… Но он не считает ее больной, понимаете? Он считает ее просто злой. Плохой матерью, которая его бросила в детстве и никогда не любила. А теперь вообще ненавидит и даже не желает считать своим сыном, выдумывая разные несуразные вещи. Зимой, когда Ева лежала в ковидном госпитале, а отец находился в онкологической клинике, мы с Адькой почти три недели жили вдвоем. И все путем. Мы понимали друг друга. А затем Ева вернулась и… мы ее узнавать перестали. Совсем плохо с головой у нее сделалось.
