Тогда Клавдий Мамонтов поднялся из-за стола, оставив их куковать с бутылкой, и отправился на второй этаж в детскую. Лидочка с Августой после вечерней ванны в пижамах занимались каждая своим делом — Августа, по обыкновению, что-то рисовала в своем планшете. Лидочка явно о чем-то мечтала — хранила тихий и загадочный вид. Сашхен сидел на мягком турецком ковре и баловался от души: кидался в Лидочку мягкими игрушками — бросил медвежонка, потом динозаврика. Лидочка не восклицала, как обычно, броски молча отбивала рукой, а динозаврика даже пнула тапкой в виде розового кролика с ушами. Сашхен сразу потянулся к Клавдию, словно подсолнух к солнцу. Заулыбался счастливо. И горничная Маша, приглядывавшая за ним, смущенно пробормотала:
— Ох и любит он вас. А уж как скучает… По отцу родному так не скучает, как по вас. Почаще бы вы у нас гостили!
— Может, вообще скоро перееду к вам, поселюсь здесь, Маша. — Двухметровый Клавдий нагнулся и взял Сашхена на руки.
— Шутите? — Маша, давно перешагнувшая пятидесятилетний рубеж, вспыхнула как девочка.
— Серьезно. Наймусь телохранителем к вам ко всем. Макар вроде не против. Еще надоем.
— Точно не разыгрываете меня? — Маша заполыхала пожаром надежды, сомнения и радости. — Ох, новость-то… А полицию свою как же тогда… службу бросите?
Клавдий молча обнял Сашхена, заглядывавшего ему в глаза.
— А полковника? Федора Матвеевича? — Маша вдруг растерялась. — А как же он без вас будет? Если вы из полиции уйдете?
Клавдий ей снова не ответил. С Сашхеном на руках уселся по-турецки на пол возле низкого детского столика, за которым рисовала Августа. И попросил ее показать свои новые рисунки.
Августа протянула ему планшет. Она изобразила какую-то абстракцию — так сначала показалось Клавдию Мамонтову: синий фон, на нем коричневое пятно и в центре его алые штрихи — словно блики огня, языки костра…
Сашхен ухнул, как совенок, дотянулся ручкой и… нажал на кнопку, выключил планшет сестры. Рисунок пропал.
— Лидочка, как успехи? — на пороге детской возник полковник Гущин — без пиджака, без галстука, в одной рубашке, ворот расстегнут.
За его спиной маячил Макар. Клавдий Мамонтов пригляделся к нему — вроде не вдрызг пьян, однако точно под градусом. И полковник тоже… Расслабились, называется… нализались…
— Very, very well[12], — Лидочка в задумчивой рассеянности ответила на своем родном языке — английском.
— Принц … жабенок-лягушонок сюда больше не заглядывал? — спросил Гущин.
Лидочка помотала светловолосой головкой — нет. По ее виду никто бы не догадался, что она лжет.
— Клавдий, а что все-таки за острова в заливе? — обратился Гущин к Мамонтову. — Есть смысл нам завтра сплавать туда, проверить?
— Нет никакого смысла. — Клавдий Мамонтов, удерживая одной рукой прыгающего как блоха Сашхена (тот уже тянулся и к Гущину «словно подсолнух к солнцу»), другой достал из кармана брюк мобильный, пролистал, нашел фотографии бронницкого озера, заливов и островков камыша. — Все, как я Еве описал сегодня. Ни спрятать там никого невозможно, ни яму выкопать.
Он показал фотографии залива и отмели Гущину.
— Ясно. Ты прав. — Гущин внимательно рассмотрел все снимки. — Слушай, у меня к тебе вопрос.
— Да, Федор Матвеевич.
— Мне начальник Бронницкого УВД намедни сообщил — ты рапорт написал на увольнение, его в кадрах оформляют…
— Да, он написал рапорт! Наконец-то! Имеет право! — пьяно воскликнул Макар. — И я лично очень рад. Он с нами теперь будет жить и нас охранять. За ним — как за каменной стеной. Клава — броня, и пушки наши крепки!
— Значит, уходишь из органов? — Полковник Гущин протянул руки, и Клавдий передал ему Сашхена. Тот сразу притих, заулыбался во весь рот и цепко схватил Гущина за ухо, бормоча восхищенно: «Иии! Уууаааххх!»
— Увольняюсь, Федор Матвеевич.
— А по какой причине, если не секрет?
— Не хочу больше служить в полиции.
— Почему?
— Вы причину сами не видите? Что кругом творится. Я всегда хотел уйти. С самого начала. И вот лопнуло мое терпение.
— Он не желает, — пояснил за друга Макар. — И я бы на его месте так поступил.
— Ты живешь, как в кино голливудском, на всем готовом, — оборвал его полковник Гущин. — Ты себя с Клавдием не равняй.
Клавдий Мамонтов внезапно понял — Гущин потому и выпил сейчас… из-за их разговора. «На сухую» такая беседа у него не пошла бы…
— А вы, Федор Матвеевич, не отговаривайте его. — Макар упрямо не сдавался. — Когда-нибудь спросят со всех: а где вы были, когда все это происходило? Что вы делали? Вот Клаве будет что ответить. Ему зачтется.
— А мне тоже будет что ответить, Макар. — Полковник Гущин крепко прижал к себе Сашхена. — Что мы хоть как-то боролись… Не отошли в сторону, не сбежали трусливо, а боролись с ненавистью, что внезапно окутала нас всех как тьма… Пытались хоть как-то ее преуменьшить — вот, пахали сутками, раскрывали убийства в Чугуногорске, в Бронницах… Делали, что должно.
Макар умолк. Клавдий тоже не спешил с ответом.
