Где нашли свое последнее пристанище эти несчастные, до смертного своего часа не терявшие веру в справедливость и скорое возвращение домой? Россия крепко хранит тайны собственных палачей. Отчаянно отстаивавшая свою независимость в жестоких схватках с внешним врагом, она всегда пасовала перед собственными, проходимцами, становясь в угоду им злобной мачехой для своих детей. Пройдут многие десятилетия, прежде чем случайно обнаруженные места захоронений станут достоянием гласности. Пройдут многие десятилетия, прежде чем мощные бульдозеры вырвут из вечной мерзлоты не тронутые тленом тела замученных, растерзанных, заживо погребенных, прежде чем заиграют мириадами солнц их покрытые инеем бороды. Но не впадут в оторопь бывалые советские работяги. Им — стахановцам, передовикам производства, ударникам коммунистического труда — простои противопоказаны. Прокатятся они гусеницами по закоченевшим телам, ковырнут стальными ножами и сбросят их в отвалы. Новая казнь, казнь после смерти состоится. И никому не будет до этого дела. Живым, пока они сыты, нет дела до мертвых.
Приезда в Новороссийск заместителя начальника Водного отдела НКВД СССР Ефимова, наделенного широкими полномочиями по контролю за ведением следствия, никто не ждал. Не вступая в тесный контакт с начальником Новороссийского ГО НКВД Сороковым и представителями краевого Управления, он в день прибытия потребовал созыва всего личного состава отдела. К началу совещания приехал запыхавшийся Малкин, который по телефону был предупрежден Дагиным о приезде Ефимова.
— Не знаю цели поездки, — сказал Дагин, — но настроен он по-боевому. Развесишь уши — влипнешь.
Отложив сверхсрочные дела, Малкин выехал в Новороссийск, но с первых минут встречи понял, «что истинных причин приезда Ефимова ему не понять, а разговоры о том о сем — это пустая трата времени, и он вознамерился сразу после совещания вернуться в Краснодар. Совещание уже подходило к концу, и Малкин приготовился объявить приказ НКВД об освобождении Сорокова от должности в связи с переходом на работу в краевой аппарат и о назначении на должность начальника горотдела Абакумова, как неожиданно для всех попросил слова Одерихин. Выйдя к трибуне и глядя прямо в глаза Ефимову, он заговорил в свойственной ему простодушно-открытой манере:
— Товарищ капитан! Вы много и хорошо говорили о бдительности, революционной законности и так далее. Мысли правильные, но не новые. Совершенно ничего не сказано о том, а как все-таки быть с конкретными фактами нарушений, как с ними бороться, если о них никто знать не желает и все смотрят на тебя, как на врага народа? Как быть, когда наркомат отмалчивается? Писать товарищу Сталину? Я назову вам конкретные, не единичные, всем сидящим в этом зале известные случаи незаконных арестов, фальсификации уголовных дел, применения пыток к арестованным. Достаточно ли у вас полномочий для того, чтобы довести эту полученную от меня информацию до сведения товарища Ежова, ЦК или Политбюро?
— Достаточно, — ответил Ефимов спокойно, — я как раз и рассчитывал на такой откровенный разговор. Выкладывайте.
Торопясь и захлебываясь от возмущения, Одерихин рассказал о фактах, которые излагал в рапортах на имя Безрукова, Сербинова, Малкина и Ежова, о «практике», которую проходил в УНКВД, и о том, как его обучали «службу служить», о применении к арестованным пыток, очевидцем которых оказался не по своей воле, об избиениях арестованных, в которых принимал непосредственное участие, о проводимых в эти дни массовых арестах националов.
— Вы говорите о бдительности, — заключил Одерихин. — Вещь хорошая, но по нашим временам дорогая. Я не знаю, во что обойдется мне это выступление, раньше, по крайней мере, мне угрожали «выбить нарследовательский дух» и пропустить через массовку. Так оно, вероятно, и будет, если не вмешается нарком, если в защиту коммуниста не скажет свое веское слово ЦК. Самое страшное из сказанного то, что руководство краевого Управления, толкая нас на нарушения, все время ссылается на установки НКВД и ЦК. Я хочу услышать от вас, представителя НКВД, есть ли в действительности такие установки ЦК и Наркомвнудела. Если есть, то чем они обоснованы и может ли в таком случае каждый из присутствующих в этом зале быть уверенным, что завтра, а может быть, уже сегодня он не подвергнется репрессиям по методике, которая получила у нас широкое распространение?
В зале наступила мертвая тишина. Все глаза устремились к Ефимову. Как поведет себя, что ответит?
— Я не для красного словца говорил о законности. Сказанное мной остается в силе, и коль задан прямой и смелый вопрос, еще раз подчеркну: ни ЦК, ни Наркомвнудел прямых установок на незаконное ведение следствия не давали и никогда не дадут.
— Прямых не давали. А косвенных?
Ефимов улыбнулся и доброжелательно посмотрел на Одерихина:
