Заседание «тройки» Малкин решил начать с утра. Газов воспротивился, заявив, что у него мероприятие краевого масштаба, которое он срывать не намерен.
— А я не намерен срывать заседание «тройки», — оборвал его Малкин, но почувствовав, что перебрал, пояснил извиняющимся тоном: — Идут массовые аресты. Городская и внутренняя тюрьмы переполнены. ДПЗ в Управлении и на Красной, 3 битком набиты арестованными. Дана команда сформировать эшелон. Как видишь, не до жиру. Поработаем три-четыре дня, освободим камеры до разумных пределов — будет легче и мне, и тебе. В конце концов, Леонид Петрович, график у тебя есть и мог бы учесть его при планировании мероприятия.
— Что ты предлагаешь?
— Мне не впервой заседать одному. Разрешишь присутствовать прокурору — скажу спасибо, какая ни есть, а помощь. Ну а сам… Зайдешь после двадцати трех, оставишь свои автографы на делах. Что я могу еще предложить?
— Согласен. Только смотри там, без перегибов.
— Какие перегибы в наше время? Как решим — так и правильно.
— Ладно, не отвлекай.
Заседали без перерыва четырнадцать часов. Напрягаться особенно не приходилось, на каждое дело тратили не более пяти минут, изредка — до десяти-пятнадцати, но к завершению заседания усталость чувствовали неимоверную. Решение принимали по докладу начальника следственного отдела, в дела не заглядывали. Иногда прокурор брал тонкую папку, не торопясь, развязывал тесемки, изображая сморщенным лбом напряженную работу мысли, перелистывал несколько страниц, а затем, протирая уставшие глаза, кивал докладчику, выражая согласие и бросив коротко: «Предлагаю утвердить», ставил размашистую роспись.
В конце заседания появился Газов.
— Сколько? — спросил он у Востокова.
— Я не считал. Сколько, Иван Павлович?
— Восемьдесят девять дел на четыреста человек.
— Не густо. За четырнадцать часов можно бы поболе.
— «Тройка» заседала не в полном составе, — уколол Малкин первого секретаря крайкома, — ты же знаешь.
— Нормально, — отозвался прокурор. — В среднем на дело почти десять минут. Нормально. Надо ж по каждому делу разобраться, не огульно ж осуждать.
Позвонил дежурный по Управлению, пригласил Малкина на ВЧ.
— Здравствуйте, товарищ майор, — услышал Малкин знакомый голос капитана из приемной наркома. — Будете говорить с Николаем Ивановичем.
— Малкин, ты? — Малкин вскочил и вытянулся. — Как слышишь меня?
— Отлично, товарищ народный комиссар!
— Слушай меня внимательно. Принято решение об аресте Блюхера. Обеспечь безопасность наших людей, занятых в операции. Чтоб без шума, понял?
— Так точно, товарищ народный комиссар!
— Вообще без шума. Немедленно выезжай в Сочи. Утром тебя найдут там работники наркомата.
— Понял, товарищ народный комиссар.
— Как личная жизнь?
— Никакой личной жизни, товарищ народный комиссар.
— Врешь ты все. Слышал, пьянствуешь? Ну да ладно. Крепись. Для нашего брата наступают не лучшие времена, — нарком положил трубку.
«Что он хотел сказать? — зацепился Малкин за последнюю фразу. — Что он хотел сказать? Наступают не лучшие времена? Так они и не были лучшими. Значит, будет еще хуже? В каком смысле? Спросил о личной жизни…»
Малкин насторожился. Не хотелось предполагать худшее, но в голову лезло тревожное: один за другим в Управление поступали приказы наркомата об арестах ответственных работников НКВД разного уровня. Неужели не минет и его эта чаша? Сказано недвусмысленно. Наступают не лучшие времена. Значит, положение действительно серьезное…
Взяли маршала Блюхера утром, когда вся семья была уже на ногах. К корпусу, в котором он проживал, подкатили на автомашине Малкина. Двое сотрудников НКВД и Малкин, миновав вестибюль, по внутренней лестнице поднялись наверх, к спальне. Вошли без стука, предъявили оторопевшему Блюхеру ордер на арест и обыск. Соблюдая меры предосторожности, придерживая арестованного за руки, спустили его в вестибюль и бесцеремонно затолкали в комнату дежурного по корпусу, где он под наблюдением Малкина просидел до конца обыска. Затем его поместили в машину, куда перед этим накануне сопроводили жену — Глафиру Лукиничну.
— Распорядись насчет вещей и детей арестованных, — приказал Малкину представитель НКВД, — и дай команду горничной, или кто там есть, собрать для них вещи первой необходимости, пусть возьмут с собой.
Малкин прошел в столовую. Там Рукавцова собирала в роскошную вазу букет из свежесрезанных роз.
— Все, Ефросинья, кончай дурью маяться. Блюхерам розы больше не понадобятся.
Рукавцова растерянно опустила руки.
— Не пугайте, Иван Павлович!
— Блюхер с Глафирой арестованы. Быстренько собери для них немного вещей, остальные упакуй, передадим родственникам. Присмотри за детьми, потом комендант займется ими. Чего стоишь?
Ефросинья стремглав бросилась в комнаты.
В тот же день вечером Малкин вернулся домой и, хоть на душе было муторно, он был доволен свершившимся. Судьба берегла его: с маршалом Блюхером решились расправиться открыто.
Жена встретила настороженно:
— Что-то ты уезжать стал… хотя бы позвонил.
— Извини, не успел. У нас выпить найдется?
— Давно пил?
