— Сегодня особое желание. Не выпить хочу, а напиться. Чтобы заспать все и больше никогда не вспоминать.
— Случилось серьезное?
Малкин не ответил, позвонил Ершову:
— Заходи, есть новости.
Ершов не заставил себя ждать, явился сразу.
— Ты где пропадал весь день?
— И ночь тоже.
— Что-то стряслось?
— Срочный выезд в Сочи. Присаживайся. Выпьем за упокой души.
— Чьей души? О чем ты?
— Потом, потом. Садись.
Жены арестованных секретарей горкома, райкомов Краснодара и других властных структур, к их удивлению и радости, содержались в одной камере. Они еще крепче сдружились, общая беда сплотила их и эта сплоченность, или «спайка», как они любили выражаться, помогала им отстаивать свои права, права арестованных, невероятно суженные приказами и инструкциями НКВД и постоянно ущемляемые администрацией тюрьмы. С наступлением холодов им удалось добиться остекления оконного проема. По их требованию им выдали одеяла и матрацы по комплекту на двоих, и хоть были они грязны и кишели вшами — жить стало легче. Одержали они и еще одну важную победу: по их требованию из корпуса убрали надзирательницу, женщину коварную и жестокую. «Овчарка», так прозвали ее обитательницы камеры, повадилась бить их во время прогулок по шеям, «давать макароны», а во время вечерних поверок устраивать спектакли для мужчин-надзирателей, заставляя женщин в их присутствии раздеваться донага.
— Ты что, чумная? — не выдержала издевательств Михайлова. — Освободимся с мужем, а мы обязательно освободимся, пойдешь ты, подлая, в психдом. Там и сгниешь…
— Ты освободишься, когда рак свистнет, а до тех пор будешь делать то, что я велю. Раздевайся, вражина проклятая! — надзирательница смачно выругалась и ударила Михайлову по лицу. — Ну!
— Оставь ее, — Литвинова решительно прикрыла собой подругу. — Ну-ка, ты! — обратилась она к одному из надзирателей. — Быстро за начальником тюрьмы! Быстро, или мы разорвем вас в клочья!
Надзиратели оторопели. Подобное в их практике случалось нечасто, и они растерялись.
— Ты долго будешь здесь торчать? Выполняй, что приказано!
Надзиратель повиновался. Начальник тюрьмы явился незамедлительно. Выслушав арестованных, он приказал Михайлову и Литвинову поместить на сутки в карцер.
Это не беда, решили подруги. Карцер мало чем отличался от обычных камерных условий, и когда «провинившиеся» вернулись в камеру, а «овчарка» не появилась в корпусе ни назавтра, ни через неделю, ликованию женщин не было границ. Жизнь неуемна. Даже в нечеловеческих условиях содержания люди находят повод для радости. Но от злой реальности никуда не уйдешь. Неизвестность, тоска по детям, беспокойство за их будущее подтачивали здоровье женщин и они часто и жестоко болели.
Чекизм проявлял свою изуверскую сущность в любой ситуации. Он походя изобретал все новые и новые способы уничтожения людей, оказавшихся в его власти. Наделенный огромными правами, он, ненасытный, злоупотребляя, расширял свои полномочия до беспредела.
В один из промозглых осенних дней Осипову и Литвинову вызвали в Управление на допрос. Конвою было поручено доставить их к одиннадцати часам. Однако «воронок», сделавший уже несколько рейсов, в назначенный час к спецкорпусу не подали. Выяснилось, что не выдержал он нагрузки, замер на полпути к городской тюрьме и, кажется, надолго. Опасаясь взбучки за срыв следственных мероприятий «путем недоставления арестованных в установленный срок», начальник конвоя остановил пустую полуторку, следовавшую в Горячий Ключ за дровами, и задействовал для перевозки арестованных. Когда арестанты были усажены на днище кузова и несколько раз пересчитаны, один из конвоиров неожиданно взбунтовался:
— Это шо? Специально хотять нам заделать козу? Они ж, гады; разбегутся. Сигануть из кузова и шукай тоди витра в поли. А нас пид арест? Ни. Так не пойдеть!
— А как пойдеть? — передразнил его начальник конвоя.
— А от так, щоб были связаны.
— Надо спешить. Уже и так опоздали.
— А раз уже опоздали, то и спешить не надо. А делать как положено. Положено в закрытий машине. — давайте закрытую. А то по пути увидит подельника, та подаст секретный знак, от тогда и попляшем.
— Твоими устами глаголет истина, — засмеялся начальник конвоя. — Хоть ты и дурак, но молодец. Какой же выход?
Сбились в кружок, посоветовались. Приняли предложение «бунтаря».
Чтобы арестанты не увидели «подельников» и не передали «секретных знаков», на головы им надели наволочки, а чтобы не «сиганули» из кузова — связали руки и ноги. Так и везли по городу, гордые выдумкой.
На этом злоключения узников не закончились. В Управлении их ожидали новые неприятности. Сотрудника УНКВД, вызвавшего Осипову и Литвинову на допрос, на месте не оказалось. Свободных камер для их содержания во внутренней тюрьме не было. Снова сработала чекистская смекалка: их положили в коридоре тюремного корпуса на цементный пол лицом вниз и в таком положении продержали около трех часов до прихода следователя. На их негодование по поводу издевательства следователь равнодушно развел руками:
— Надо вовремя являться по вызову.
— Но от нас это не зависит!
