Малкин, продолжая сверкать глазами, взял конверт и, ознакомившись с его содержимым, передал Сербинову. Это было письмо ЦК ВКП(б), адресованное Газову и Ершову. Им предлагалось немедленно расследовать факты нарушения законности, изложенные в жалобе коммунистов, которая прилагалась, результаты обсудить на бюро крайкома и сообщить ЦК о принятых мерах.
— Обсудить, принять меры, сообщить, — возмутился Малкин. — Курочка в гнезде, а они уже распускают руки.
— Видимо, потому, — предположил Ершов, — что в жалобе указаны конкретные факты вражеской работы целого ряда подразделений НКВД. Ну и… в отношении тебя тоже. Авторы прямо указывают на тебя как на врага народа.
— Ты тоже так думаешь?
— Что будем делать? — уклонился Ершов от ответа.
— Выполнять указание ЦК, — ответил Малкин раздраженно.
— Да, но… надо бы взглянуть на авторов. Может, их и в природе не существует? — высказал сомнение Сербинов.
— Существуют, — ответил Ершов. — Я проверял.
— Дело не в том, существуют они или нет. Дело в том, что ЦК заранее все предопределил, а это значит, что он готов сдать меня после первого же плевка в мою сторону. — В тоне, каким это было сказано, звучала откровенная обида.
— Не выдумывай и не паникуй, — завилял Ершов глазами, избегая встретиться взглядом с Малкиным. — Кому поручим проверку? Против инструктора Солонова не возражаешь?
— А у самого ума не хватит проверить? Инструктор Солонов… Растрепал по всему крайкому, что Малкин враг… Кстати… Ты помнишь, что вчера натворил?
Ершов побледнел.
— Нет, — соврал он, — а что?
Малкин почти дословно повторил рассказ Сербинова. Слушая, Ершов непроизвольно дергал головой и вдруг стал часто и трудно икать.
— Смотри, не выблюй на меня свои эмоции, — жестко предупредил Малкин, довольный произведенным эффектом, и вдруг, с наглостью, удивившей Сербинова, закричал: — Ты мне скажи, кому я должен поручить расследование этого факта? Избиение сотрудников госбезопасности при исполнении служебных обязанностей — это уголовщина. И тут тебе не помогут ни те, с кем ты учился в Институте красной профессуры, ни те, с кем ты работал на кафедре Промакадемии. А компрометация первого секретаря крайкома Газова и меня, как начальника УНКВД, пропаганда террора среди населения? И потом, что это за выражение: «Ты мой холуй»? Чекиста, который приставлен к тебе для охраны, ты используешь в хвост и в гриву, заставляя чуть ли не задницу тебе подтирать, сталинского чекиста ты называешь холуем? А? Чего молчишь? Пришлепал с какой-то вшивой жалобой, попугать решил, чтоб вчерашнюю выходку не заметили? Да я всю эту мразь, обливающую грязью и клеветой органы государственной безопасности, сегодня же превращу в лагерную пыль. Понял? А теперь скажи, как мне тебя спасать? И надо ли спасать вообще?
Ершов молчал, опустив глаза. Конечно, он понимал, что не вмешайся Малкин сейчас в его судьбу, ему за вчерашнее не поздоровится. Прежде всего — исключат из партии, а дальше все пойдет по отработанному сценарию. Понимал и то, что влип с этой дурацкой жалобой, наивно рассчитывая прикрыть ею свои грехи.
Малкин, накричавшись, замолчал. Наступила тягостная тишина.
— Я пойду, — поднялся Сербинов, понимая, что его присутствие здесь сейчас нежелательно. — Если можно, Иван Павлович, еще один вопрос. Бироста просит порку Галанову. Дадим?
— Он все еще молчит?
— Говорит. Говорит, что незаконно арестован врагами народа Малкиным, Сербиновым, Ершовым.
— Дурак. Поступайте с ним, как хотите. Только дайте ему дотянуть до приговора.
Сербинов ушел.
Малкин откупорил бутылку газировки, налил себе и Ершову.
— Похмелись. Небось горит душа?
— Не хочу.
— Да ты не обижайся, Владимир Александрович. Меня что ли винишь в случившемся?
— Да никого я не виню.
— Отмыться, конечно, будет трудно. Пойдут разговоры. Придется переморгать.
— Все так нелепо, — только и смог выговорить Ершов. Глаза его увлажнились.
— Ничего, не трусь. Мы ведь с тобой друзья. Зайцеву и другим я позатыкаю глотки. Вот Сербинов… Он наверняка сегодня прибежит к тебе предлагать услуги. Не доверяйся ему. Но поиграть стоит. Хотя бы для того, чтобы проконтролировать его действия. Ну а жену и дочь сам ублажай. Популярно разъясни, что их ждет в случае твоего падения. Если не дуры — поймут.
— Садись, Воронов! Как самочувствие? Сможешь давать показания или пару недель отдохнешь?
— Извините, я вас не знаю.
— Я Березкин. Геннадий Федорович Березкин. С сегодняшнего дня веду твое дело.
— А Фонштейн?
— Фонштейна отстранили за то, что слишком увлекался репрессиями, — Березкин окинул Воронова сочувственным взглядом. — Чувствуется, тебе от него досталось. Ну так что? Отдохнешь?
— С вашего позволения.
— Я проверю весь материал, который мне передал Фонштейн. Если там клевета — даю слово, что выпущу на волю. Если нет, если подтвердится, что ты неразоружившийся враг, продолжающий борьбу со следствием, — буду бить тебя смертным боем. Согласен?
— Конечно! — обрадовался Воронов.
— Чему ты радуешься? — удивился Березкин.
— Надежде. Появилась надежда!
— Скажешь «гоп», когда перескочишь.
— Перескочу! Обязательно перескочу, если ваши обещания не просто слова.
