Неожиданно мысли Малкина метнулись к событиям недавних дней. Они были насыщены допросами, очными ставками, признаниями — обычная жизнь подследственного, но были моменты, доводившие до слез. Да. В Лефортово его научили плакать, нередко из жалости к себе. Очная ставка с Кабаевым. Малкин слушает, кивая в знак согласия. Что было — то было, хорошо уж то, что не было корысти, что шли на нарушение закона во исполнение решений партии, указаний Наркомвнудела, требований местных партийных органов. Незаконно арестовывали, пекли «троечные» дела, как блины, стреляли безоглядно, как в психической атаке. Вздрогнул, когда Кабаев заговорил о созданной Малкиным террористической группе, имевшей целью покуситься на жизнь товарищей Сталина, Ворошилова, Калинина, Жданова…
— Ты что, Ваня, совсем рехнулся? О каком терроре ты говоришь? Мы и террор — это же самоубийство! Ради чего? Ради чьих интересов? Надо же знать меру! — прервал Малкин разглагольствования друга.
— Чистосердечное признание — это и есть мера, на которую недр равняться, — оборвал его следователь. — Слушайте и учитесь у бывшего подчиненного, как нужно вести себя на следствии!
Кабаев смотрел на Малкина глазами, полными слез. Губы его дрожали и руки не находили места. Вид его был жалок.
— Вы изобличены, Малкин, соучастником! Причем уже не первым и, думаю, не последним. Прекратите бесцельную борьбу со следствием, начните, в конце концов, говорить правду. Теперь, после этой очной ставки, у вас другого выхода просто нет. Кабаев вывел вас на чистую воду, что ж вы не спешите воспользоваться его поддержкой?
— Не надо издеваться надо мной, Я ведь понимаю: другого выхода у «соучастника» не было. У меня его нет — вы правильно говорите. Только… что ж вы не меняете методы следствия? Взялись вроде бы наводить порядок, ратуете за законность, а показания выбиваете пытками, как и мы.
— С вами иначе нельзя. У вас опыт. Вы изощренные враги.
—. Причем здесь «изощренные»! Возьмите любое дело — и там все корявой белой строчкой. Или вам обязательно нужны наши признания?
— По террору ни белых, ни серых строчек нет.
— Так вы свои изобретаете? Чтоб потом и вас, как нас… Поймите вы: не было никакого террора! Вы его высасываете из пальца, потому что… — Малкин осекся, выдержал короткую паузу. — Если бы я хотел застрелить Сталина… Если б я поставил такую цель — зачем мне создавать группы? Уж я бы не промахнулся. Но… я не враг и волю Сталина выполнял безупречно.
— Обвиняемый Кабаев! У вас есть дополнения к данным вами показаниям?
— Нет… Нет. Прости меня, Ваня, — голос Кабаева дрогнул. — Прости и прощай. Вероятно, эта встреча последняя…
— Дело сделано, Ваня. Не надо казнить себя. Наломали дров — что ж! Кто-то должен делать и это. Прощай.
Очные ставки с Абакумовым и Шашкиным не были столь драматичны, но тоже запомнились. Оба так искусно лгали, с таким азартом наговаривали на себя и на него — Малкина, — что в конце концов он и сам стал поддакивать, уточнять отдельные эпизоды.
«Что ж мы строили? За что боролись? — спрашивал себя Малкин, подводя итог своим тягостным размышлениям. — Во имя чего угробили столько жизней? Неужели это то, о чем мечтали, что рисовалось нам в розовых красках? Ложь и насилие. Насилие и ложь. И смерть за каждым ходит по пятам. Это социализм? Но разве он совместим с насилием? Разве в него надо загонять силой? Разве он не должен притягивать к себе человечностью? Зачем же столько крови?» — Малкин рассуждал и возмущался как жертва. А было время, когда он думал совсем по-другому. Было время, когда он после очередной рюмки Бахвалился перед друзьями: «У нас это дело поставлено на поток. Представляешь… и-ик… Какой-нибудь вонючий грек ходит по базару, а у нас от его имени в это время… и-ик… составляется протокол допроса. Остается самая малость: этого грека… и-ик… арестовать, заставить подписать протокол и дело на «тройку»… и-ик… готово!»
«Свой» протокол Малкин подписал не читая. Молча подписал и отвернулся.
— Когда… суд?
— Скоро.
Дело Малкина рассматривалось Военным трибуналом войск НКВД Московского округа в закрытом судебном заседании без участия обвинения и защиты.
Вопрос председательствующего:
— Подсудимый Малкин! Вы признаете себя виновным в предъявленном обвинении?
— Да. Признаю.
— По всем пунктам?
— Да. По всем пунктам.
— В организации злодейского покушения на жизнь товарища Сталина тоже?
— Да.
Суд удалился на совещание.
Приговор вместился на одной страничке машинописного текста: «…Малкина Ивана Павловича лишить присвоенного ему звания майор госбезопасности и подвергнуть высшей мере уголовного наказания — расстрелу с конфискацией всего, лично ему принадлежащего, имущества». Последняя фраза этого пункта приговора прозвучала кощунственно, и Малкину до слез стало обидно. «Крохоборы проклятые… барахольщики… Отнимают жизнь — разве этого мало? Нет же, твари, пекутся об имуществе, словно осудили за хищение. И этой мерзости я служил!»
