Малкин вышел на улицу. Полуденное солнце щедро дарило зной, но прохладный береговой ветер умерял его пыл, и курортники не торопились в тень. Всматриваясь в лица прохожих, Малкин пытался разглядеть в них тревогу прошедшей ночи. Нет! Никакой озабоченности, никакого страха перед завтрашним днем. Обласканные морем, люди наслаждались жизнью и, вероятно, чувствовали себя самыми счастливыми гражданами мира. Малкин вздохнул с искренним сожалением: те, что сегодня томятся в переполненных камерах горотдела, вчера тоже плевали на чужие беды.
На пикник выехали отделовской «эмкой». По праву хозяина Малкин развалился на переднем сиденье рядом с шофером. Сзади разместились Кабаев, Лубочкин и Андрианин. Последнего Малкин чтил, как веселого и щедрого собутыльника и почти ни один выезд «на природу» не обходился без его участия.
Часть пути ехали молча: каждый думал о своем. Кабаев неотрывно смотрел в пронзительную даль моря, вытягивая шею при каждом взлете автотрассы, словно пытался заглянуть за сверкающую линию горизонта. Впереди слева обозначилось Мацестинское ущелье. Кабаев перевел взгляд на барачно-палаточные нагромождения, густо разбросанные у подножья гор, и вдруг оживился, вспомнив, как поразили его три года назад эти места своей дикой несуразностью и причудливой красотой.
— Странно, — произнес он улыбчиво, ни к кому конкретно не обращаясь, — отмахали полпути, а я чувствую себя, как огурчик в рассоле. Серьезно, — повернулся он к Лубочкину, — раньше меня на этом отрезке так выматывало, что… А тут поди ж ты… Неужели плоды реконструкции?
— А ты как думал, — отозвался Малкин. — Штаны мы здесь протираем, что ли? За три года знаешь сколько сделано? До реконструкции от «Кавказской Ривьеры» до Агуры было более ста двадцати умопомрачительных поворотов. А сейчас? Я точно не помню, но что в десятки раз меньше, это наверняка. А дороги на Ахун, на Красную Поляну? Конечно, они еще не само совершенство, и узки, и не везде безопасны, но дело делается.
— Дороги — особая забота Ивана Павловича, — ввернул Лубочкин, лукаво подмигивая Кабаеву.
— Да, — подтвердил Малкин, — это точно. Не раз вправлял мозги Шосдорстрою. С десяток прорабов пришлось «переселить» на Север. На хорошо обустроенной дороге легче обеспечивать безопасность контингента, за который я отвечаю головой.
— А-а! Потому ты и взрывался на партбюро и партактивах! Личное щекотало!
— Какое там личное! Посмотри на эту клоаку, — Малкин кивнул в сторону поселка, — кто мог создать этот барачно-бардачный вертеп? Только враги. Потому что здесь вербованные, а они дают нам основную массу вредителей, диверсантов, шпионов и прочей нечисти, я не говорю уже об уголовниках. Тут и пьянство, и разврат, и драки, и разборки покрупнее…
— Рабсила, — вздохнул Лубочкин, — без нее никуда. А раз она есть, надо ж ей где-то жить. Куда ж ее девать?
— А никуда не девать. Ее, такой рабсилы, вообще не должно быть. Я сколько раз говорил: не вербуйте бездомных и безродных! Нужны специалисты — берите в станицах, в колхозах. Даже если вы им заплатите за работу в два раза больше, чем этим, — в целом стройка обойдется дешевле, потому что там народ трудолюбивый, проверенный и он такое скотство разводить не будет. Нет же, берут всякую срань, тратят на нее уйму средств, а что на поверку? Начинаешь разбираться — все бывшие. Бывшие белогвардейцы, бывшие кулаки, бывшие члены ВКП(б), бывшие попы. Знаете, сколько я выселил этой братии только за тридцать шестой год? Восемь тысяч! Это не считая тех, кто пошел на нары. Значит что? Деньги на ветер?
— В колхозах тоже нужны трудовые руки, — засомневался Кабаев, — здесь не выполнят план — ничего смертельного не произойдет. А не посей вовремя да не убери — голод. Кому тогда нужны будут санатории? Мертвый капитал!
— Можно найти другой выход. Думать надо! А кому думать, если стройкой руководили троцкисты? Им же чем хуже — тем лучше. Подумать только: в течение ряда лет городской парторганизацией руководили махровые контрреволюционеры — троцкисты Гутман, Лапидус. Не скажу, что нынешний Первый — находка. Все замашки троцкистские, и я не уверен, что через месяц-другой он не вылетит вслед за предшественниками.
К резкости Малкина все привыкли, потому горячность его никого не задела. Вот только успел заметить Кабаев, какой радостью загорелись глаза. Лубочкина, когда Малкин в своем страстном монологе обрушился на Колеуха.
В Адлере, оставив трассу, свернули в горы. Начался крутой подъем. Узкая дорога, не успевшая еще утратить примет недавней реконструкции, талантливо повторяла зигзаги стремительной Мзымты. Крутой подъем с резким поворотом, замысловатый зигзаг… — Слева горы, поросшие лесом с густым подлеском и переплетениями лиан, справа — обрыв. А глубоко внизу, сжатая скалами, «Бешеная река», бурлящая, клокочущая. «Эмка» на приличной скорости преодолевает затянувшийся подъем, и всякий раз, когда она оказывается перед головокружительным поворотом, у Кабаева замирает сердце.
