— Кто-то просигнализировал Шелухину, что Кацнельсон пробрался в партию жульническим путем и фактически является беспартийным, хотя уже более пятнадцати лет на руководящей партийной работе. Шелухин вызывает меня и говорит: «Езжай в Горняцкую МТС и выясни, кто и за что был арестован в бытность работы Кацнельсона начальником политотдела. Поехал, выяснил, доложил. Тогда Шелухин послал меня в Скосырский и Анапский районы. Поехал. Никогда не думал, что материалы, которые я привез, вкупе составят страшную бомбу для Кацнельсона.
Осипов задумался. Литвинов не мешал ему, сидел молча.
— Понимаешь, — начал оправдываться Осипов, — если б он поручил мне проверку в полном объеме, я бы каждый факт так обсосал, чтобы не было сомнений. Я бы поднял материалы первой чистки, последующих — ведь оставляли его в партии, были основания. Шелухин повернул дело так, что Кацнельсон враг.
— А что с партийностью? Действительно жульничество?
— Ситуация сложная. В августе 1917-го его, как он выразился, втянули в красногвардейский отряд, который создавался большевиками. Тогда же вступил в партию. Когда немцы поперли на Украину, многочисленные красногвардейские отряды стали преобразовываться в партизанские, а из них организовался Екатеринославский полк добровольческой Красной Армии. В одном из боев его сильно контузило, товарищи, отступая, оставили его в Днепропетровске. Затем родные переправили в небольшой городок, где он отлеживался год, пока не выздоровел. В поисках сослуживцев оказался в Керчи, там его освидетельствовали и признали негодным к военной службе. Он поехал в Екатеринослав к родителям, но трудоустроиться не смог и уехал в Ростов к родителям жены. Тогда эта территория была занята белыми и, чтобы не рисковать, он уничтожил партбилет, оставив только корочку от него, а когда пришли красные, явился в ревком и ему на основании этой корочки выдали новый партбилет, но стаж указали не с августа семнадцатого, а с января двадцатого, то есть с момента обращения. Через некоторое время ему удалось добиться восстановления партстажа. Если бы Шелухин хотел проявить объективность — достаточно было запросить архив и вопрос был бы исчерпан. Но у Шелухина была иная цель. Он собрал массу компрматериалов, отдал их мне, сказал, чтоб я подготовился к докладу на бюро. Мне показалось, что материалов действительно хватает, чтобы обвинить Кацнельсона в проведении вражеской работы и я так и доложил, что вражеская работа налицо. Остальное доделали Шелухин и члены бюро: Кацнельсона сняли с работы и исключили из партии.
— Что же ему еще поставили в вину?
— Много чего. По Горняцкой МТС — развал тракторного парка и попытку спасти директора и механика МТС, совершивших вредительство. По Скосырскому райкому — развал кадровой работы, засорение руководящего звена района вредительскими элементами. По Кагановичскому району Краснодара — непринятие мер к разоблачению вражеской работы Жлобы, готовившего у него под носом восстание, сокрытие сигналов о том, что биофабрика, якобы, готовит препараты не для борьбы с эпизоотией, а наоборот, для насаждения эпизоотии, сибирки и других заразных заболеваний скота. В общем навменяли такого, что Кацнельсон вынужден был признать, что он действительно многого недоглядел, мало разоблачал и достоин снятия с работы. Единственное, о чем просил — не вешать ему ярлык врага народа.
— Да-а. Как всякий слабый, никчемный руководитель Шелухин пользовался властью бездумно и жестоко. Это очевидно. Но этого не случилось бы, если бы ему не потакали подчиненные. И ты в том числе.
— За то и корю себя.
— Значит, прозрел?
— Прозрел.
— Сейчас ситуация может измениться к лучшему. Шелухина и Кравцова убрали. Марчук, по-моему, человек дела, с ним можно работать спокойно, без дерганья и суеты, и эффективно. Конечно, вдвоем нам с тобой тяжеловато, надо подключать к работе членов бюро и актив и больше общаться с Марчуком. Он поможет. Я думаю, что до очередной конференции нам удастся выйти из прорыва.
— Если дадут. Много вредит Малкин.
— Против Малкина нужно объединяться. Личность на редкость жуткая. Говорят, у него две страсти — пьянство и охота на партийных секретарей.
— Да. В Сочи за неполных четыре года он разгромил три поколения руководителей всех уровней, начиная с первых секретарей ГК. Это я знаю точно.
— Придется ставить на место. В конце концов — прежде партия, а потом уж НКВД.
Помолчали, думая, вероятно, об одном и том же.
— Ты правильно заметил, что суетятся слабые, — задумчиво произнес Осипов. — В этом плане мне сильно нравился Рывкин. Общаться с ним непосредственно, правда, не довелось, но все его доклады на активах и партконференциях слышал. Говорил всегда уверенно, рассудительно. Не метался, не орал, не устраивал разносы, как Шелухин или Кравцов. Единственное, что в нем не терпел, так это эдакое, знаешь… гнусненькое коленопреклонение перед начальством. Какое-то безудержное чинопочитание.
— На лекциях в сельхозшколе он этих качеств не проявлял.
— То на лекциях. Там, вероятно, иная атмосфера.
