Северная Корея лежала в развалинах. Китайцам тоже не все удавалось. Капитан Царьков снял карту, висевшую в вестибюле. От нее стали отворачиваться еще раньше. О войне как бы перестали думать. При известиях о ней никто не переглядывался.
Дима был разочарован. Все в мире обстояло не так, как представлялось ему прежде. Враги угрожали серьезно. От них нельзя так просто отмахнуться. Но что мог сделать он, тринадцатилетний суворовец, если не на все оказалась способна и его огромная страна? Оттого, что он понял это, он чувствовал, что угрожали и лично ему, что его жизнь стала уязвимой, потому что она была у него одна.
…Бывало, что он забывался на месяц-другой, но вдруг словно бы просыпался и обнаруживал: за границами его страны не стало спокойнее. Там усиленно готовились к войне. Повсюду в мире американцы создавали военные базы. Вся Западная Европа поддерживала их. Коммунистов, прогрессивных людей притесняли. Что-то, казалось, должно произойти.
Но не все выходило так плохо. Англичан выгнали из Ирана. Французов теснили во Вьетнаме. Не могли победить в Корее и американцы.
Потом жизнь в училище отвлекала Диму. Он снова забывался. Пробудившись однажды, он неожиданно для себя удивился: с а м о е х у д ш е е е щ е н е н а с т у п и л о. Американцы по-прежнему угрожали, сколачивали военные блоки, окружали его страну, но пока не нападали. Не нападали только на Советский Союз, в остальном же мире везде лезли.
С этого времени, пробуждаясь от училищной жизни, Дима всякий раз погружался в атмосферу напряженности. В с ю д у п о г р о м ы х и в а л о. Е щ е н е м н о г о, и т е м н ы е з а в а л ы т у ч п р о р е ж е т м о л н и я, з а т е м п р я м о н а д г о л о в о й г р о х н е т о г л у ш и т е л ь н ы м т р е с к о м. Т а к б ы л о в с е г д а. Н о с е й ч а с в с е о к а з ы в а л о с ь и н а ч е. Г р о з а н а д в и г а л а с ь н е п р и в ы ч н о м е д л е н н о и н е м о г л а р а з р я д и т ь с я.
Он снова забывался.
«Неужели им интересно?» — думал он о ребятах, обступивших худого и темного, пожилого и морщинистого человека в заношенных пиджаке и брюках, узко вправленных в твердые голенища старых кирзовых сапог.
В воздухе накапливался зной. Солнце жарко пекло голову. От пыльных грядок, от запыленных растений, от ребят в майках и трусах, в серых от пыли ботинках тянулись тени.
«Еще расспрашивают! — удивило его. — Зачем?»
Разве непонятно было, как у них тут все растет? Разве непонятно, что впервые в стране здесь выращивали джут, произраставший раньше только в Индии?
И тогда он спросил:
— А что такое «цеть»?
Похожий на комковатую землю, что была вокруг, худой и темный человек прервал свой рассказ о достижениях опытной селекционной станции.
— Это не какой-нибудь термин. Это слово-паразит. Так я говорю «так сказать». Извините, если это помешало вам слушать, — сказал он.
— Ты что! — возмутился Уткин.
— Он это нарочно, — сказал Высотин. — Он все понимает.
— Вы извините нас, — сказал расстроившийся Гривнев.
Встрепенулся и заискал глазами Млотковский. Чего-то не понимая, встревоженно оглядывался Ястребков. Откуда-то со стороны безразлично смотрел Хватов. Осуждающие, недоумевающие, бесстрастные взгляды обратились к Покорину.
— Я что-то не так объясняю? — спросил человек, выжидательно оглядывая обеспокоенных суворовцев.
— Нам очень интересно, — заверял Уткин. — Мы все понимаем.
— Если ему неинтересно, пусть не слушает, — сказал Гривнев.
— Он всегда такой, — сказал Высотин.
— Нам очень интересно, — повторил Уткин. — Продолжайте, пожалуйста.
Человек смотрел на них без каких-либо признаков недовольства, внимательно и уважительно, как на взрослых:
— Я постараюсь больше не употреблять этого слова.
Конечно, лучше было бы ему не соваться. Он сказал так потому, что надоело ходить с просвеченной головой по знойному комковатому полю за неутомимым человеком, что непонятно было, зачем им было знать, что делалось на этой станции. Конечно, напрасно он обидел человека, с таким увлечением рассказывавшего о своей работе. Но перед ребятами он не чувствовал себя виноватым. Скорее, он был даже недоволен ими, их таким, казалось ему, демонстративным возмущением, их стараниями показать, какими любознательными, примерными и всячески достойными людьми были суворовцы, их неумеренным осуждением его неуместной выходки.
