Зато после зарядки в казарме было особенно хорошо, а в умывальнике даже свежо. Здесь за окном весь в солнечных блестках тоже шелестел свой тополь. Пахло фруктовым мылом, а у дверей сапожным кремом. Дима протягивал руки под острую струю и, глядя на Хватова, брызгал себе на грудь и плечи. И вдруг внутренне задрожал, так хорошо оказалось просто умываться. Он почистил ботинки, и они снова заблестели. Потом заправил постель и надел форму. Его и Тихвина кровати стояли нетронутыми, а постели Ястребкова и Млотковского старшина раскидал. Увидев это, быстро заправил постель Млотковский. Что-то похожее на растерянность появилось на его горбоносом лице, когда старшина снова раскидал ее. Принимаясь за постель в третий раз, Млотковский стал уже вроде догадываться, что повторять то, что он уже делал, было нельзя. Движения его стали медленными и неуверенными. Наконец постель была приведена в порядок, но сделал это уже сам старшина. Вернулся из умывальника Ястребков. Он был одет, так и ходил умываться, намочить лицо. Вид растерзанной постели насторожил его. Худое круглое лицо насупилось, глаза искали обидчика. Кто это сделал? На старшину Ястребков не подумал, пока тот уже при нем не раскидал очередную заправленную постель. Так вот кто это сделал! Оттого, что он узнал это, возмущение не исчезло. Что нужно от него старшине? Что тот все пристает к нему? Разве его постель заправлена хуже других?
— Товарищ старшина, посмотрите, у нас правильно? — спросил Высотин.
— Посмотрите у меня, товарищ старшина, — сказал Хватов.
— Посмотрите, товарищ старшина, — попросил Тихвин.
Высотин ходил за старшиной. Дожидаясь одобрения, не отходил от своей кровати Хватов.
— А у меня? — не выдержал Дима.
— Хорошо. Торчит. Подушка не так. Полотенце близко, — отвечал старшина.
Как нравилось им говорить: товарищ старшина! Чаще других обращался к старшине Высотин, вертел продолговатой головой и с превосходством оглядывал остальных. Даже Ястребков заставил себя спросить:
— А теперь… правильно, товарищ старшина?
— Хорошо, — сказал тот.
Ястребков успокоился, ходил и поглядывал на свою правильно заправленную постель.
Атмосферу почтительности и примерности нарушил Млотковский. Он от кого-то убегал. Бежал странно: чем больше наклонялся, выше поднимал коленки и быстрее частил тонкими ногами, тем медленнее бежал. Ничего не видя перед собой, он влетел в дожидавшегося его старшину головой под мышку. Получая звучные щелчки, он, вместо того чтобы вырываться, с закрытыми глазами продолжал лезть прямо в старшину, потом втянул остриженную голову в плечи и затих.
— Будешь выравнивать кровати, — сказал старшина Диме. — Чтобы спинки были в одну линию.
Дима радостно принялся за дело.
— Вы куда заехали? — вдруг подошел и выговорил ему офицер. — Куда вы смотрите?
Это был не тот офицер, что водил их на зарядку. Этот был худой, с острым как нож лицом и пристальным взглядом. Он был так рассержен, будто Дима нарочно сделал что-то нехорошее. Откуда ему было знать, что спинки кроватей его третьего взвода должны составлять одну линию со спинками кроватей первого взвода, которым командовал этот офицер. Равнять же, оказывалось, следовало не только спинки, но и подушки, и сложенные треугольниками полотенца.
Высотин и Хватов оказались правы. Завтракали они в своей столовой. Здесь было светло и солнечно как на улице. Кубики сливочного масла в тарелках с холодной водой и серебристыми как роса пузырьками воздуха радовали глаз. Десятки длинных столов были накрыты синими клеенками. Запах клеенок смешивался с нагревавшимся свежим воздухом.
В классе тоже было светло как на улице.
— Вы теперь воспитанники, — сказал старшина. — Когда будут вызывать, отвечайте: воспитанник Высотин, воспитанник Тихвин…
— Встать! Смирно! Товарищ преподаватель, воспитанники третьего взвода к занятиям готовы!
— Садитесь, — разрешали преподаватели. Они смотрели на воспитанников как на кого-то одного.
После занятий и обеда Дима лежал в постели и чувствовал свое место в казарме. Так же, представлялось ему, чувствовали свои места все ребята. Каждый день теперь им предстояло действовать как одному человеку. Этого он и хотел. Ему нравилось, что его форма на табуретке была сложена хорошо и старшина не заставлял перекладывать ее. Он сейчас не просто лежал, а таким вот приятным образом выполнял обязанности суворовца. Он сейчас не принадлежал себе и был рад, что не принадлежал, что какая-то значительная и необходимая жизнь наступала для него. Подушка и простыни были свежи и будто отдавали озоном. Он задохнулся этой свежестью и озоном. Проснулся он в огне. Щеки и тело пылали. Нужно было бежать в умывальник, заправлять постель…
Свободное время. Зачем оно? Что с ним делать?
Но как вдруг засобирался Хватов! Его озабоченное лицо, ускользающе внимательные глаза, остриженная голова, вертевшаяся прямо на туловище, его будто расшатанные ноги, привыкшие к самой жесткой земле, — все говорило, что он не намеревался задерживаться в казарме.
— Пойдем в бассейн скупнемся! — позвал он.
