Каждый день их ожидали просторные классы со столами вместо привычных школьных парт, длинная и на весь этаж широкая казарма с тополями у окон, два спортивных зала, один высокий и светлый, с баскетбольной площадкой и шведскими лестницами вдоль стен, другой узкий и темноватый, еще одна баскетбольная площадка среди зелени на дворе, площадка для волейбола рядом с футбольным полем. Столовая занимала половину первого подвального и второго этажей главного здания, в котором, кроме того, умещались еще пять казарм, несколько десятков классов, кабинетов и служебных помещений. Главное здание сверху походило на букву «Ш», внутренний корпус занимали фойе и клуб. В бесчисленных коридорах и лестницах сначала путались.
Офицеры, старшины и старшие суворовцы вызывали почтительность. Как в запретном месте оказывались в вестибюле с высокими окнами, робко оглядывались, старались побыстрее миновать его, но успевали заметить и паркетный пол с широкой лестницей на третий этаж, и старшего суворовца с карабином перед знаменем, и короткий полутемный коридор с красной ковровой дорожкой к кабинету начальника училища. Вестибюль смотрел на них строгим сквозным взором. Не встретить бы офицера — как объяснишь, зачем они тут очутились? А если появится сам начальник училища? Что он подумает? Что бы они стали делать? Замерли бы на месте? Поспешили бы исчезнуть, преодолевая странную оторопь? В самом деле, как выдержать явление начальника училища, если даже вахтеры в проходной выглядели строгими и важными?
Внушали уважение и почтительность само главное здание и обширная территория училища — городок в зелени и асфальте, окруженный белыми стенами и одноэтажными строениями всевозможных служб.
В первое время здесь нередко можно было увидеть группу новичков и среди них старшего суворовца. Старожил рассказывал, новые жители слушали и задавали вопросы. Им было приятно находиться рядом с умудренным необыкновенной суворовской жизнью старшим товарищем и сознавать себя причастными к этой жизни. Такой группой у перекрестка аллей и гипсового в рост изваяния Сталина держались Высотин, Тихвин и Хватов. Как леденец посасывая кончик розового языка, прилежно внимал рассказчику Тихвин. Со значением смотрел в точку перед собой Хватов. Но выделялся, как бы главным слушателем был Высотин. Он бросал горделивые взгляды на сверстников, что, не смея подойти к группе, наблюдали за нею издали, и как бы говорил им: «Смотрите, с нами уже разговаривают, нас уже принимают за своих старшие ребята!»
Новости расходились быстро. Скоро все знали, что услышала от старшего суворовца и эта группа ребят.
После зарядки, умывания и одевания, приведения в порядок кроватей и утреннего осмотра строем шли на завтрак, строем же отправлялись в классы. Занятия продолжались до обеда. Потом наступал мертвый час, затем полтора часа свободного времени, самоподготовка и снова столовая. Необыкновенно вкусны оказались узбекский и бухарский плов, утолял жажду всегда охлажденный компот из сухих и свежих фруктов. После ужина продолжалась самоподготовка. Весь день звучали команды: «Становись! Равняйсь! Смирно! Налево! Направо! Шагом марш!» Слышали: «Здравствуйте, товарищи воспитанники!» Отвечали: «Здравия желаем, товарищ преподаватель, лейтенант, старший лейтенант, майор!» День заканчивался вечерней поверкой и прогулкой. Последней звучала команда «Отбой!».
Так все шесть рот.
Так каждый день.
Командир первого взвода лейтенант Чуткий оказался бывшим суворовцем. Худощавый, прямой, ничего лишнего, невоенного, гимнастерка и брюки как бы натянуты, все металлические части и высокие узкие сапоги блестели. Его побаивались. Острое как нож лицо и пристальный взгляд Чуткого не сулили поблажек. Любопытные взгляды по сторонам решительно пресекались им. Никто там старался не отвлекаться. Взвод всегда как один человек смотрел на командира и возмущался теми, кто мешкался. Своим помощником Чуткий назначил Брежнева.
Командир второго взвода лейтенант Пупок был низкоросл, коротконог, но широк, кругл и крепок. Как и Чуткий, он был затянут в ремень и портупею, все металлические части на нем и развернутые носками в стороны сапоги блестели. Туловище его держалось неподвижно и напоминало бронзовый бюст. Крупная, с удлиненным затылком, коротко подстриженная голова была как бы запрокинута, подбородок поднят едва ли ни до уровня носа, а бронзовые, чуть навыкате глаза видели не только то, что находилось перед ним, но и собственное лицо.
Сверху вниз смотрел он на воспитанников взвода, смотрел не мигая, обещал суровые наказания:
— Будешь стоять здесь до обеда! И ночью, и завтра, сколько скажу! Кругом! Кругом! Стой и не шевелись!
Его сначала тоже побаивались. И недоумевали, как можно стоять весь день и даже ночью. Никто, однако, за редким исключением, не простаивал и нескольких минут.
