Бывало, отец ходил на рыбалку. Он не был заядлым рыболовом, но посидеть у реки любил. Брал с собой Игоря. Шли молча. Солнце уже поднималось над ровной и казавшейся голой землей, и все вокруг до самого неба охватывало оранжево-розовым светом. Состояние, в котором находился отец и которое передавалось Игорю, было особое: возникало ощущение значимости мира, где они жили. Радовали и наполнялись значением открытая, без кустов и травы, река, насквозь просвеченная у низких берегов, тени от неприметных в обычное время неровностей земли и дна реки, утренняя тишина, они сами, отец и он, Игорь, все это видевшие и ощущавшие. Они приготавливались и садились. Занимал внимание поплавок, вдруг уходивший вглубь, круги на спокойно рябившей воде. Хорошо было сознавать, что рыба тоже жила, что в реке с такой прозрачной водой и рыжим от солнца дном было, оказывалось, не пусто. Там находились свои пространства, свои знакомые рыбам места и пути, свое время клева. Игорь будто ощущал эту реку пространство, реку-время, так все там походило на то, что было на земле у людей. Ему казалось, что он чувствовал рыбу по другую сторону удочки, видел, как она подходила к крючку, проверяла наживку, хватала ее. Ему нравилось, что все в жизни было так определенно, одномерно и однозначно. На земле, в небе, под водой все можно было увидеть и измерить.
Примером самостоятельности был и дядя, брат матери, чекист. Он и походил на мать. Такой же широкий, невысокий лоб, такие же русые чрезвычайно мягкие волосы, такое же широкое скуластое лицо. Он приходил к ним запросто и, как человек, который, где бы он ни был, чувствовал себя на своем месте, располагался в их тесной комнате за столом.
Дядя и отец дружили. Общительность дяди подчеркивали достоинства сдержанного отца. Может быть, физически отец превосходил дядю, но как невозможно было предположить, что отец мог изменить себе, так еще труднее представлялось, чтобы это сделал дядя. В нем чувствовалось какое-то иное преимущество. Казалось, что он знал и умел что-то такое, против чего даже такой сильный и уверенный в себе, в своей бригаде, в положении дел на шахте отец мог оказаться беззащитным.
Увидев Игоря в парадной форме суворовца, мать всплакнула.
— Ты чего, мама? — спросил он.
— Вот ты и пристроен, вот ты и пристроен, учись хорошо, Игорь, — сказала мать. — Спасибо дяде, помог.
Упоминание о дяде не понравилось Игорю. Но мать можно было простить. Она гордилась им, своим первенцем.
Отец пришел с работы. Сначала он умылся и переоделся, сообщил матери новости о бригаде, о шахте, потом как взрослому пожал руку сыну.
— Пройдись-ка, — сказал он.
Игорь прошелся.
— Хорошо, — сказал отец. — Худ только. Вы что там, спортом не занимаетесь?
— Занимаемся, — возразил Игорь. — Каждый день.
— Это хорошо, — сказал отец. — Ничего, были бы кости, мясо нарастет.
Невольно смерив себя с отцом, Игорь удивился, что оказался меньше, чем представлялось ему, такой высокий и сильный был отец.
Легкий запах угля, сопровождавший Игоря, пока он шел по поселку домой, приготовил его к встрече с родными. Раньше Игорь тоже любил этот запах. Аромат угля и теперь был приятен ему.
По тому, как откуда-то издалека смотрел на него отец, Игорь почувствовал, что тот видел в нем что-то уже самостоятельное, серьезное и заслуживающее внимания. Это нравилось. Он и сам как бы уже отделял себя от отца, но сознавал, что корень у них был общий. Вообще-то дома все шло по однажды установленным правилам, но сестра, она была на три года младше Игоря, подросла, поглядывала на него как на взрослого. Он раздал подарки, не раздавал их раньше, ждал отца. Их долго рассматривали, благодарили. Потом приходили знакомые и родственники. Они еще с порога смотрели на него в форме, узнавали его, улыбались.
Так было теперь каждый день. Когда он был в форме, на него смотрели. Дома. На улице. Как бы умноженный обращенными на него взглядами, Игорь нравился и сам себе. Но теперь его уже не подмывало оглянуться: вот какой вырос большой, какой стал самостоятельный! Теперь ему представлялось, что он в самом деле стал самостоятельным и заслуживал внимания.
Нет, он не кичился, в его семье это было не принято. Но он гордился, что первый в роду становился на неизведанный жизненный путь.
В старом, купленном на вырост, но уже тесном костюме Игорь чувствовал себя прежним и простым. Как на прежнего по-простому смотрели на него домашние. Раза два он ходил с отцом на рыбалку. Отец всю дорогу молчал. Молчал он и на реке. Спросил только, не разучился ли Игорь наживлять. Но для Игоря молчание отца не было молчанием. В молчании чувствовался весь отец, его спокойная уверенность в себе, в положении дел в бригаде и на шахте. Молчал и Игорь. Но это тоже не было молчанием. Как и отец, он теперь имел право на молчание.
