Может быть и вправду, не совсем я пропащий, раз рядом со мной, раз за разом, из года в год, появляются люди, с которыми можно вот так вот, незатейливо, "раздавить" литр вискаря, без закуски и без длительных нотаций и нравоучений, из горла, не культурно и вульгарно. Принять на грудь, а утром, плечом к плечу, прийти на прием к врачу и бодро отрапортовать, старательно дыша в сторону, что к несению службы готов. Или и вовсе — долго сидеть на берегу мелеющей реки и потягивать слабенький оперитивчик, кормя комаров и болтая ни о чем, с двумя совершенно потрясающими девушками, от которых тебе никогда и ничего не будет надо, кроме их дружеского смеха, да внимания, хотя бы раз в год — на день рождения.
Где все эти годы теперь?
— Не задерживай посуду! — Потребовал Бен, протянув руку за бутылкой. — О чем задумался? О бабах, небось?
— О женщинах, Бен. О женщинах. — Я вернул бутылку. — О потрясающих женщинах…
— И что, много их у тебя было? — Я поймал искренне заинтересованный взгляд, на удивление без следа сальности или издевки. — Или секрет?
— Одной руки хватит, Аркан… — Внезапно честно признался я, любуясь облаками, быстро растущими и налитыми тяжелыми, дождевыми каплями. — Одной — хватит. Зато и память — навсегда.
— Дурак ты, Олег. Одно слово — "русский". — Бен помрачнел так, словно сказал я что-то настолько удивительное, чего никогда в его жизни не случалось.
А, может быть, действительно — не случалось?
Ведь бывает же так в жизни мужчины, что вроде и есть они, женщины, а словно и не было, и нет. И вспомнить, в подходящий момент, просто некого, оставаясь наедине с пустотой внутри самого себя.
Так и спиваемся. Так и уходим, кто в драке, кто в адреналине, а кто и в наркоте любого типа.
— Сволочь ты, Бен! — Ответил я "любезностью на любезность". — Юсовец, недорезанный! Прагматик и…
— Слышишь, как бьются волны? — Сидящий рядом со мной "заслуженный пенсионер базы "Форт-Демократ"", поднял руку, с зажатой в ней бутылкой, призывая меня умолкнуть. — Как свистит ветер и трещат в камине за нашими спинами, дрова? Такие простые звуки. Такие простые, что поменять их на что-то другое, даже и не кажется потерей, так, всего лишь звуки. А потом, ты слышишь их вновь и понимаешь, что поменял вечность, свободу и право выбора, на долги. На долги по кредитам. Долги по отношениям. Долги по чувствам. А от долгов — устаешь. Очень устаешь, Олег. И с радостью меняешь их на что-то простое. На семейное застолье. На встречу с одноклассниками. На воспоминания… На звук голоса…
Бен с отчаяньем присосался к бутылке, уже и сам, сожалея о начатом разговоре.
Ему не хватало слов.
А мне — не хватало прожитых лет, чтобы понять его.
Только старая старуха Тоска точно знала, где навалиться на наши плечи, подло подсунув бутылку крепкого виски и закат, в полгоризонта.
— Счастливый ты, Олег. — Бен поставил бутылку на дощатый пол, и принялся раскуривать, погасшую было, сигару. — Есть тебе, что вспомнить. Есть с чем сравнить. И к чему стремиться — тоже есть.
— Романтик ты, Бенджамин Аркан. — Услышали мы со стороны посторонний голос, искаженный динамиком стереосистемы, приткнувшейся в покоях падре и не выброшенной до сих пор лишь потому, что принадлежала, как говорил Бен, хорошему человеку. — Романтик и авантюрист. Зубодробительная смесь.
— Ага. Значит, на радаре кто-то все же работает! — Вырвалось у меня помимо воли. — И голос, однозначно — женский! Не знаю, собутыльник, завидовать тебе сегодня или приносить свои соболезнования…
— Знаешь Олег, что меня злит больше всего, в моей жизни? — Бен отбросил сигару в пепельницу и замер, ожидая моего вопроса.
Пришлось покачать головой и вопросительно вскинуть бровь.
— Каждый раз, когда я хочу поговорить по душам, появляется женщина!
— Ой, бедненький "морячок"! — Начал я придурашливым голосом. — Ни подраться ему, ни поплакаться… Вечно бабы мешаются!
— Женщины! — Бен поднял указательный палец вверх, поправляя меня. — Сам сказал — Женщины!
****
Чего не любит не только русский, но и любой другой человек, находясь в трезвом уме, здравом рассудке и хорошей памяти? Не знаете?
Я вот тоже не знаю, хотя и причисляю себя к "белым воротничкам" и, где-то даже к интеллигенции, да не будь это слово никогда ругательством, отныне, присно и во веки, оставшихся человечеству, веков.
В юношестве думал, что все не любят, когда их обманывают. В детстве — когда лишают мороженого. Став лейтенантом, пусть и насквозь липовым, в действительности — кабинетным водолазом по бумажной документации, понял простую истину — все, что не нравится одному — запросто понравится другому.
Так что, стоящему напротив меня офицеру я не нравился. Это было видно и по его чуть прищуренным глазкам, и по желвакам на скулах, и сжатым, кулакам.
Он бы меня, может, уже бы и бил, но Бен портил ему всю картинку, приставив недавно отточенный мной до бритвенной остроты тесак совсем не к горлу. И распоротый шаговый шов наглядно демонстрировал, что дергаться не стоит.
