— Я приехал к нему. Привез арбуз к Новому году. Долго звонил в дверь — Тенгиз не открывал. Тогда я взял у соседей запасные ключи и вошел. Он лежал в ванной. Он был без сознания. Все кругом в крови. Я схватил его, вытащил, принес вот сюда, на постель. Я пытался что-нибудь сделать, остановить кровь до того, как приедут врачи. Но ничего не смог.
— Почему? Почему он это сделал? — дрожащим голосом спросила Валя, закрывая лицо руками.
— А ты разве не знаешь? — строго произнес Муртаз Аббасович. — Из-за тебя.
— Из-за меня?! Нет! Нет!! Не смейте говорить этого! — Она тесно прислонилась спиной к стене, будто пытаясь спрятаться, раствориться, исчезнуть.
— Конечно, из-за тебя. Он ведь любил тебя. Дурачок, любил больше жизни. Это у нас наследственное — я тоже обожал покойную Тамилу, если бы не Тенгизка, ушел бы следом за ней, когда она умерла. — Муртаз Аббасович грузно опустился на постель, рванул на шее узел галстука. — Думаешь, зачем я здесь? Сижу в комнате, откуда только что вынесли моего мертвого мальчика? Зачем?!
Валя, ни слова не говоря, смотрела на него полными слез глазами.
— Я жду тебя.
— Меня?
— Да, тебя. Он велел мне. Тенгиз. Он оставил письма. Целых два. Одно мне. В нем он пишет, что любил тебя и не смог сберечь своей любви. И что виноват в этом я! Понимаешь — я!! Я, который молился на него, готов был живым в могилу лечь, лишь бы у него все шло хорошо! Будь проклят тот день, когда я взял тебя в магазин! Будь он проклят!! — Муртаз Аббасович сжал кулаки и заскрипел зубами. Это было до такой степени леденящее душу зрелище, что Вале показалось, она не вынесет и тут же умрет сама.
«Бежать! Бежать отсюда!» — мелькнула у нее отчаянная мысль.
Она с невероятным трудом оторвала тело от стены и сделала шаг в прихожую.
— Стой, — бесстрастным тоном приказал Муртаз Аббасович, — забери то, что тебе причитается. Возьми и убирайся вон. — Он вынул из кармана брюк обыкновенный, плотно запечатанный, почтовый конверт и отдал его Вале.
— Читать будешь не здесь. Прощай.
Валя стремглав выбежала на лестницу. Дрожащими руками разорвала бумагу, вытащила тонкий тетрадный листок в клеточку, подошла ближе к засаленной, тусклой лампочке.
«Моя дорогая Валя-Валентина! Если можешь, прости меня за все, что я сделал тебе. Сам я никогда не прощу. Когда ты будешь читать эти строки, ты уже будешь знать правду о том, какой я мерзавец.
Я хочу лишь одного — не оправдаться, нет. Хочу, чтобы ты поняла — я пошел на это ради любви к тебе, ради того, чтобы ты снова стала моей. Теперь я знаю наверняка — на лжи и подлости не построить счастья. Та, которую ты считаешь своей подругой, на самом деле — злодейка, исчадие ада. Она искусила меня, заставила забыть честь и совесть, встать на путь, который ведет прямиком в преисподнюю.
Милая Валечка, я дважды предал тебя и предал нашу девочку. Надеюсь, там, куда я иду, мне воздастся за это по заслугам. Прошу тебя, любимая, помни — ты мое короткое счастье, моя звезда, ближе тебя у меня никого в жизни не было и теперь уже не будет.
Мне больно сознавать, что из-за меня ты снова будешь в нищете, а я ничем не могу тебе помочь. Наша фирма на грани банкротства, у отца просить денег я не могу и не желаю. Поэтому оставляю тебе ту малую толику, которая позволит тебе не пропасть и встать на ноги. Это деньги той суки, которая дала мне их за то, чтобы я опорочил тебя. Почему у меня не отсохла рука, когда я принял их у нее?
Живи долго и счастливо, моя королева. Прости Тенгиза Теймуразова, твоего вечного раба».
Валя закончила читать, бережно сложила лист пополам. Ей казалось, она ослепла от слез. И лицо, и руки, и подбородок, и шея — все было мокрое.
На дне конверта лежали пять бумажек по сто долларов. Взятка, о которой умолчала Кира в своем повествовании. Валя положила письмо к деньгам, спрятала конверт в сумку, спустилась по лестнице, вышла на улицу и остановилась в тоске и апатии.
Куда идти? Кто ее ждет? У нее никого в Москве, никому она не нужна. Может последовать примеру Тенгиза и броситься под первую встречную машину?
Валя представила себя, распластанную на тротуаре, изуродованную, в крови и грязи, и ее затрясло. «Нет, что угодно, только не это. Это грех, за который потом придется отвечать перед Богом. Нужно терпеть. Терпеть, как бы тяжело и больно ни было».
Она повернулась и медленно пошла в сторону метро.
На станционных часах было ровно двенадцать. Валя села в полупустой поезд и поехала на Юго-западную, к тетке. Единственный, кто не выставит ее ночью, — это она. Ничего не объяснять, ни о чем не говорить — просто плюхнуться на старенькую раскладушку, закрыться с головой теплым, стеганым одеялом, отключиться, забыться, дождаться нового дня, не такого страшного, каким был сегодняшний…
Евгения Гавриловна открыла сразу же, будто на дворе был белый день. Увидела Валю, всплеснула руками.
— Никола Угодник, ты!
— Я.
— Чего же мнешься на пороге, проходи. — Тетка отступила назад, пропуская Валю в коридор.
— Спасибо. — Она почувствовала, что не может стоять, и села прямо на пол, на чистенький, хотя и старый, темно-коричневый теткин палас.
