– Кажется, она еще жива, – сказал парень в белом плаще своей спутнице, а та брезгливо пожала плечами и оба заторопились прочь от обочины.
Эта фраза, произнесенная почти весело, вывела его из оцепенения. Он оглянулся, чтобы посмотреть, кто это еще жив. Был поздний вечер и то, что лежало у края дороги, показалось ему вначале кучей тряпья. Ему понадобилось увидеть удаляющиеся красные огни грузовика, чтобы время закрутилось в обратную сторону, и тогда он услышал то, что могло навсегда остаться на периферии его сознания, на полностью забытой обочине его жизни.
Визг тормозов, глухой удар, чавкающий звук, отсутствие предсмертного крика; только ветер вздохнул тяжело и странно и лизнул его волосы влажным языком. Голые ветви деревьев ответили на это гулким перестуком и осталась тишина, в которой были лишь его неслышные шаги и еще эти двое впереди.
– Кажется, она еще жива, – сказал парень в белом плаще, остановившись напротив черного холмика на дороге, выглядевшего, словно экскременты умчавшегося грузовика (такая нелепая мысль довольно долго толклась в его смятенном сознании).
Он проводил взглядом парочку и огляделся по сторонам. Он боялся показаться смешным. Был за ним такой грех. На секунду ему вообще показалось, что это розыгрыш. Только парень в белом разыграл не того.
…Улица была пуста. Он ничем не рисковал. В худшем случае его ожидали возможный минутный приступ тошноты и неприятные воспоминания. Но он знал, как бороться с воспоминаниями.
Он вернулся немного назад и оказался напротив темной кучи тряпья.
Потом он поймал отражения придорожного фонаря в зрачках существа, умершего под колесами. Глаза его блестели. Фиолетовые искры, красивые, почти завораживающие (эффект усиливал влажный воздух), вспыхивали в глубине черной бесформенной массы и он сделал шаг к обочине.
Это была собака. Уродливая, как смертный грех, или это катастрофа сделала ее такой, – во всяком случае, она действительно была еще жива. Абсолютно черная, чернее провалов между звезд, и выпавший язык делал эту черноту влажной.
Он осторожно потрогал собаку носком ботинка. Ее голова дернулась, по телу прошла судорога. Он брезгливо попятился от нее и уже пожалел о том, что вообще остановился. Наутро остывший за ночь труп убрали бы и это было бы лучшим, самым спокойным выходом.
Он повернулся и сделал несколько шагов от дороги. Шорох, раздавшийся сзади, заставил его оглянуться.
Собака волочила за ним свое беспомощное тело самым странным образом – так, словно у нее вообще не осталось ни одной целой кости. Теперь он увидел, что это еще щенок, щенок большой черной собаки. Что-то, может быть, ветер, шепнуло ему на ухо одну необъяснимую вещь; он нагнулся и стал ждать ползущую тварь на ее скорбном пути, не сделав ни шагу навстречу.
Его поразило то, что за нею не оставалось крови. Липкий, влажно блестящий след – это была деталь, которой явно не хватало во всей этой пугающе отвратительной сцене. Почему именно эта деталь беспокоила его? Он не забывал о ней и тогда, когда нес собаку домой, не чувствуя ничего, кроме опустошенности и того, что очень не хочет испачкать свою одежду. Потом ему почти хотелось смеяться – он не понимал себя, не понимал, зачем вообще делает это, но какой-то червь внутри, безнадежно и безуспешно грызущий его одиночество и его скуку, все-таки подтолкнул его к продолжению…
– Почему у тебя не было крови, сука? – в который раз спросил он у черной собаки, тупо глядя на миску с едой, опять отвергнутую искалеченной тварью.
Впрочем, теперь ее нельзя было назвать искалеченной. Она встала на ноги удивительно быстро, за несколько дней, и, хотя ее походка навсегда осталась довольно странной, ей нельзя было отказать в определенной ловкости и силе. Пугающей силе.
– Почему ты ничего не ешь, сука? – задал он свой второй вопрос. Собака прожила у него без малого месяц, но еще ни разу ничего не ела. Он жил один и точно знал, что только он сам может кормить ее. Но из его рук она не брала ничего. Чем же, в таком случае, она питалась?..
Когда собака подросла, он стал выпускать ее ночью и порой находил утром на ее морде следы крови, волос или шерсти. Ему не хотелось думать, что это могут быть останки крыс. Но чем еще это могло быть? Ведь он жил в центре грязного города. В такие дни он не мог заставить себя опустить ладонь на голову собаки, но это и так не вызывало у него каких-либо приятных чувств или ощущений. Например, благодарности. Или, смешно сказать, тепла. Шерсть у собаки всегда была дьявольски холодной.
Он любил ее и ненавидел. Он ходил по хрупкой тропинке между двумя полюсами, иногда почти приближаясь к одному из них, но никогда не достигая его; поэтому его ненависть никогда не бывала чистой, а любовь никогда не позволяла забыться.
Но его страх нарастал и претендовал на то, чтобы стать третьим действующим лицом в пьесе для двоих – одинокого человека и искалеченной собаки, затерянных в самом городском сердце.
