Закончив молитву, ложусь, положив голову на руку вместо подушки. У меня нет одеяла и приходится свернуться клубочком, почти в позе эмбриона, чтобы сберечь тепло. Мысли, сомнения, ужасные воспоминания сражаются за то, чтобы я не смог заснуть. Но в конце концов усталость побеждает, и я погружаюсь в короткий и беспокойный сон.
<p>25</p><p>ЗЕМЛЯ ЗАВТРАШНЕГО ДНЯ</p>Я просыпаюсь внезапно, разбуженный шумом слева от меня. Это не особенно сильный или угрожающий шум, но и его оказалось достаточно.
Перед этим мне снился сон.
Я так хотел бы вернуться во сне в Землю Завтрашнего дня: к голубому озеру, к бризу, который подгоняет парус на воде.
Вместо этого я попал в дом моей семьи в Медфорде.
Было утро, яркий дневной свет проникал через окна вместе с шумом газонокосилки из какого-то из соседних дворов. С нижнего этажа доносился шум включенного телевизора.
Я растянулся в своей голубой пижаме, которая стала мне мала, как я хорошо помню, уже к пятнадцати годам, когда я вдруг вырос на десять сантиметров буквально за пару месяцев.
На моей кровати сидел отец.
Это бы он и, в то же время, не он.
Его черты лица виднелись лишь смутно, как бывает в сумерках, хотя вся комната была заполнена светом.
Отец сидел с серьезным видом.
— Жарко, хотя еще только апрель. Ты уже придумал, как проведешь лето? Что будешь делать?
Я хотел что-то ответить, но он перебил меня:
— Я подумал, что ты мог бы поехать в это место, как оно называется? Станция Аврелия. Ты мог бы научиться там запекать младенцев. Говорят, они вкусные, — и он похлопал ладонью по животу. — Я не очень понимаю, какое вино нужно подавать с мясом ребенка. Не могу выбрать между Цинфандель и Сира,[75] попробуй и расскажи мне. Думаю, все-таки Сира. Ведь это мясо, скорее всего, белое…
У него улыбка до ушей, как будто его лицо кто-то перерезал лезвием.
— Твоя мама плохо перенесла эту атомную войну. Сейчас мы заплатили последний взнос за общий кредит. И потом, мы думали, что после смерти нас ждет, сам знаешь, вечный покой, судный день, Все такое, в общем. А здесь — все те же дела. Косишь лужайку раз в неделю, смотришь кабельное телевидение, и все эти ужасные новости о том, как мир помирает… А ты продолжаешь жить, но никогда нам не пишешь.
— Я не могу вам написать, пап. — Изо рта у меня вырывается хриплый звук. — Больше не существует ни почтальонов, ни почтовых ящиков.
— Хорошенькое оправдание! Ты всегда был активным ребенком — с каких это пор ты так разленился?
Потом он поднимает глаза, оглядывается.
— Ты слышишь этот шум? Что это?
Это был шум, который разбудил меня.
Пока я спал, в «церкви» стало намного темнее. Из просветов в потолке струится красноватый свет, достаточный для того, чтобы разглядеть контуры Иисуса на кресте.
В центре комнаты лежит, свернувшись клубочком, другая фигура. Ее глаза также поблескивают в темноте красным светом.
На минуту мне кажется, что этот человек — таракан.
Грегор Самса.
Его кожа слегка бликует, отражая свет.
Но потом я могу различить крылья, сложенные за его спиной, перепончатые, как у летучих мышей.
Существо поднимает голову.
Его голос проникает в мой мозг, как холодная булавка:
— Человек Горя тебя схватил, Человек Горя.
— Кто ты?
