Для нее день выдался вдвойне трудным. Сначала операция Ньевес, затем пришлось сообщить новость родителям сестер. У Альбы это неплохо получалось. Ее спокойствие и уверенность дарили родственникам надежду, что злодея поймают. Мать обняла ее, а отец ударил кулаком о дверь, разбив костяшки пальцев. Альба сказала, что кровь была повсюду.
Когда я вернулся домой, ее белое пальто сушилось на вешалке в душе. Брызги крови так и не отстирались. Они шли по восходящей линии, напоминая мазок экспрессиониста-изувера. Пытаясь стереть пятно, Альба только помяла ткань. Она так любила это белое пальто, а теперь на нем останется несмываемый отпечаток того дня… Возможно, лучше было избавиться от него и от воспоминаний, въевшихся между волокон.
«Это не должно повлиять на нашу семью. Не впускай ублюдков в свой дом», – в сотый раз приказал я себе. Таков был мой принцип с тех пор, как родилась Деба, в тех обстоятельствах, при которых она появилась на свет: не позволять работе становиться помехой. Мы и так дорого за все заплатили, поэтому в конце дня старались не обсуждать текущие дела. Вот только закончится ли это когда-нибудь или наша жизнь – бесконечное расследование, а мы раз за разом будем передавать улики и подозреваемого следственному судье?
Я по-прежнему вертел в руках модель средневековой Витории, ощупывая крыши и вершины четырех церковных башен, когда зазвонил мобильник Альбы и раздалась мелодия «Lau teilatu».
Сколько воды утекло с того дня, как мы впервые вместе слушали ее на крыше, в нескольких метрах над этой гостиной, во время нашего первого праздника Белой Богородицы, еще до того как стали парой. С тех пор мы редко поднимались наверх, а после рождения Дебы и вовсе забросили эту традицию. Не было и речи о том, чтобы выйти на крышу, оставив дочку одну в квартире. Да и времени на себя не хватало, даже когда за Дебой присматривали дедушка, Ньевес или Герман…
И тут меня осенило: «Lau teilatu». Четыре крыши.
Семья Найера жила на улице Пинторерия, а девочек нашли в доме на Кучильерии. Крыши двух улиц соприкасались. Во многих домах Старого города на крышах имелись небольшие люки в качестве дополнительного источника света, которого не хватало на узких улочках гильдий.
Я поискал в картах «Гугл» более актуальный, чем на средневековой модели, вид сверху.
Вернулась Альба с сияющим от облегчения лицом.
– Это Милан. Она вызвалась подежурить в больнице, чтобы я немного отдохнула. Говорит, маму накачали обезболивающими, и она спит. Лучше я тоже лягу пораньше, а завтра с утра навещу ее. Если соберешься на пробежку в шесть, я дождусь твоего возвращения, а потом заскочу в больницу по дороге на работу.
Я с облегчением выдохнул. Моя теща была сильной женщиной и многое пережила. Падение с лестницы не остановило бы ее так легко, однако в силу возраста ей требовалось больше времени, чтобы вернуться в строй.
Погруженная в свои мысли, Альба вновь села напротив, спиной к стене. Потом заметила блеск в моих глазах.
– В чем дело, Унаи?
– Я знаю, как похититель проник внутрь. «Lau teilatu», Альба. Четыре крыши. Он вошел через люк в крыше и через него же вытащил девочек. Был конец августа, поэтому многие соседи уехали из города. Его никто не видел. Он пронес их по крышам, а затем спустил в другую квартиру. В том здании также есть люк. В квартире шел ремонт. Стена была почти достроена, за исключением отверстия, которое он потом заложил. Наша монахиня тоже сбежала через крышу Сан-Мигеля, и весьма проворно. Что, если преступник хорошо знает крыши Витории в силу своей профессии либо по другой причине, которая дает ему преимущество?
– В твоей теории есть несколько лакун. Это все равно преступление в запертой комнате. Не забывай: квартира была закрыта изнутри, окна тоже. За годы работы я всякое повидала, но до сих пор не понимаю, как можно было так жестоко поступить с двумя девочками.
– Нет, не с двумя девочками – с двумя мешками, – заметил я.
– Не оправдывай его. Обе сестры в момент похищения были живы.
– Верно. И все-таки я настаиваю, что использование мешков говорит о способности убийцы к состраданию. Он не хотел думать, что лишает жизни двух девочек, поэтому завернул их в мешки.
– К чему ты клонишь?
– Он испытывает сочувствие, следовательно, он не психопат. Убийство нужно ему для достижения определенной цели. Для него цель оправдывает средства. Таков план. Речи об удовольствии не идет.
Она нахмурилась.
– Это хорошо или плохо?
– Плохо, и даже очень, – сказал я. – Он уже приступил к выполнению плана.
Альбу мои слова не обрадовали. Кого угодно встревожила бы мысль о новых чудовищных убийствах, совершенных средневековыми методами вроде отравления шпанской мушкой или замуровывания.
Однако мыслями Альба явно находилась где-то еще.
– Альба, в чем дело? Рано или поздно нам придется поговорить. Ты в последнее время какая-то отстраненная. У меня такое чувство, что я снова живу один.
Скрестив руки на груди, она посмотрела на памятник Битве при Витории.
– Я подумываю вернуться в Лагуардию, чтобы помогать маме.
– Когда ее выпишут?
