Субсидированные цены на хлеб, некоторые виды растительного масла, сахар дают возможность не умереть. с голоду даже самым обездоленным. Поэтому они предпочитают городскую полупраздность каторжному труду в деревне. Большое число городских «маргиналов» вынуждено просто паразитировать, и опасность заключается в том, что они привыкают к своему образу жизни.
В каирской толпе встретишь нищих, назойливо требующих милостыню — бакшиш. Их немало. Редкое описание Египта иностранцами обходится без отрицательных эмоций и бранных эпитетов в их адрес. По-человечески понимая эти эмоции и в какой-то мере разделяя их, все-таки хочу объяснить феномен нищенства, в основе которого лежат не только социальные причины. Многие мусульмане глубоко убеждены, что нищенство — не порок и не позор. Разве благотворительность — не один из столпов ислама? Поэтому требовать подаяния — просто помогать состоятельным гражданам исполнить свой религиозный долг. Благодарить за милостыню надо не подающего, а Аллаха. Вынужденное безделье, длящееся годами, вырабатывает психологию социального паразитизма, люмпенства на дне общества, легко оправдываемого откровенным социальным паразитизмом значительной части «верхов».
Распространенный способ добыть бакшиш — оказать мелкую услугу: протереть ветровое стекло автомашины, побыть полчаса ее «сторожем», стать «гидом», проводить в магазин. К слову сказать, в местах, где сложна парковка, между этими «сторожами» практически поделены все улицы, и они зорко следят за тем, чтобы хозяин «охраняемой» ими машины не уехал без того, чтобы опустить в их руку монетку.
Иностранцы особенно часто становятся объектом назойливости нищих: бедняки не приезжают в Каир из-за моря, а с жирного заграничного гуся просто дело чести получить заслуженный бакшиш. Произнеся твердым, но не оскорбительным тоном: «Аллах подаст» или «Аллах щедр», от них можно отвязаться, но не всегда.
Еще студентом в насеровское время я был свидетелем кампании в прессе и административных мер против нищенства. Во времена Садата кампания угасла и пока не возобновилась. Общество сохраняет на своем дне массу населения, постоянно сталкивая туда все новых людей, и общество же поддерживает и культивирует социальные амортизаторы в виде благотворительности, подаяния.
С первых дней работы в Каире меня привлекал район Булак. Он расположен между двухэтажной улицей Рамсеса, ведущей из центра к железнодорожному вокзалу, и Нилом и ограничен с юга осевой магистралью — улицей 23-го июля, переходя на севере в трущобные пригороды столицы. Булак представляет собой скопище обветшалых домов, опиекурилен, жалких лавчонок, немощеных, пыльных улиц, нечистот, мух, он — очаг преступности. Если весь Каир — лабиринт, то Булак — одна-из самых запутанных, противоречивых и опасных его частей. Здесь с утра до вечера босоногие мальчишки в пижамных костюмах гоняют тряпичные мячи, через улицы протянуто на веревках белье, а с порогов перекликаются друг с другом женщины. В кофейнях около телевизоров часами сидят мужчины и лишь изредка отвлекаются на призывные крики торговца, который, подталкивая тележку с товаром, громко его расхваливает.
Современный Каир сильно уменьшил территорию Булака. За зданиями газетных концернов «Аль-Ахрам» и «Маль-Ахбар», расположенных вблизи улицы Рамеса, от старых домов расчищена обширная площадь, превращенная в стоянку автомашин, а вдоль Нила растут элегантные мини-небоскребы, продолжая хоровод своих собратьев, расположившихся вверх по течению. Но сам Булак остался неизменным средоточием нищеты, невежества, злости, чувства безнадежности.
Когда начинаешь разбираться в пластах булакского населения, то кажется, что жители его просто спрессованы в биомассу, так их много. Никто не подсчитывал, сколько тысяч человек здесь приходится на квадратны» километр — сто, двести, двести пятьдесят? Американский этнограф Андреа Ру рассказывала мне о булакцах с широко раскрытыми от ужаса глазами, но свое исследование она выполнила с объективизмом и точностью.
Вчерашние феллахи, сельские мигранты, переселяясь в город, отнюдь не сразу расстаются с прежними понятиями, убеждениями, системой ценностей. Образ их жизни меняется, но они чаще всего не включаются в-современное производство. У них нет данных, чтобы попасть в бюрократический аппарат. Они остаются людьми со случайным заработком или безработными. Не являясь пролетариатом или даже полупролетариатом, они не теряют традиционных социальных связей, прежних форм социальной жизни, группируются вокруг мечетей, суфийских братств, земляческих общин. Их уровень жизни — грань нищеты. Их идеология — народный ислам. Их социальное поведение — покорность властям, но готовность к кратковременным вспышкам бунта, их идеал — собственная лавочка или мастерская.
