….Дорога из Хатиня в Куангбинь. Сухие горы покрыты кустарником, безлесные холмы. Пейзаж при свете луны чем-то напоминает наш Крым.
Новая дорога, старая дорога, объезды. Пересекаем речки по специально насыпанным каменным кладкам. Воронки справа, воронки слева.
Деревень нет, есть сотни больших и малых кратеров. Самые маленькие — метра три в диаметре, большие — метров до тридцати. Видимо, падали полуторатонные бомбы.
В течение пятнадцати минут пытаемся обогнать грузовик, он не уступает Дороги. Глотаем пыль, кашляем Фунг злится, сигналит, дает гудок, переключает свеч, пренебрегая запретом, сопровождающий нас сотрудник органов безопасности провинции Хатинь свистит. Лишь на одном из поворотов удалось обойти лихача. На его голову обрушился град ругательств. Я даже улыбнулся. Оказывается, и у вьетнамцев есть недисциплинированные водители; оказывается, невозмутимые, сдержанные, вежливые вьетнамцы могут выходить из себя.
Справа, километрах в пятнадцати, повисают осветительные ракеты. Их спускают на парашютах. Один самолет бросает пару «светильников», а вслед за ним летит другой и высматривает, кого убивать при свете этих ракет. Ярко-белый, немного мерцающий, зловещий свет. Рев реактивных двигателей. Машина резко тормозит, и мы бросаемся в первое попавшееся убежище. Звонко стукается о притолоку каска. Душно, жарко, невыносимо жарко. Вылезаю через противоположный вход. Рядом чье-то жилище, оно кажется необитаемым.
Вдалеке глухие, нестройные и какие-то нестрашные пока взрывы. То приближается, то удаляется рев самолетов. Выходим на шоссе. Около нашей машины стой; один из тех, кто отвечает за переправу.
— Вас сегодня не пропустим, — говорит он.
Мы подчиняемся, возвращаемся назад. Рев моторов уже ближе, снова осветительные ракеты. Бомбят за нашей спиной. Останавливаемся. Я выхожу из машины, как был в каске, опускаю рукава куртки, сажусь на траву и незаметно для себя засыпаю. Сколько сплю, не знаю — минуту или час. Будит крик:
— Камарад Алешка! Камарад Алешка!
Это переводчик Кан. Только он мог звать меня на таком франко-русском языке.
Вскакиваю, километрах в двух — частые вспышки по пунктиру: шариковые бомбы. Два километра, несколько секунд лета. Бегу в ближайший блиндаж, влезаю, включаю электрический фонарик. Две девушки спят на нарах, прижавшись друг к другу. Они жмурятся от внезапного света фонарика, поворачиваются на другой бок и снова засыпают.
За шиворот заползают крупные, твердые, кусачие муравьи, хочется сорвать с себя одежду. В это время команда:
— Вперед, быстрее, быстрее!
Оказывается, сопровождающие выяснили, что в деревне есть более надежное убежище, и решили перевести нас туда. Выскакиваем на воздух, перебегаем поле, прыгаем в глубокую траншею.
Командный пункт региональных войск[2]: два стола, три лавки, люди в военном и гражданские.
Команда:
— В убежище!
Кидаюсь в узкий проход, ведущий в блиндаж. Лезу, согнувшись вдвое, и громкие хлопушки шариковых бомб подгоняют меня.
Два метра земли над головой. Мигает коптилка. На циновках лежат люди. Они освобождают немного места. Снимаем обувь, ложимся. Человек у телефона, завернутый в кусок зеленого, в пятнах парашютного шелка, что-то кричит:
— Вы меня слышите? Американцы ведут беспорядочную бомбежку. Беспорядочную, говорю.
Жарко. В воздухе плавает табачный дым. Вьетнамцы обмахиваются веерами. Немного ветерка, еще немного ветерка. Пот уже не капает крупными каплями, а течет ручейками, каждый глоток чая из фляжки выступает влагой на коже.
Рев самолетов. Ближе, ближе! Серия взрывов. Вторая.
— Бом-би! — комментирует сидящий в углу вьетнамец. Вот как во вьетнамскую жизнь проникло французское слово «бомб а бий» — шариковая бомба.
Тяжелый взрыв. Кажется, что рушится потолок. Только кажется. А на самом деле сыплется струйкой песок. На наше убежище упала всего лишь шариковая бомба и взорвалась, оставив лунку сантиметров тридцать диаметром. Утром мне ее покажут.
Кто-то потянулся к лампе прикурить и погасил слабое пламя. Вспыхивают электрические фонарики. Снова зажигают коптилку.
Где-то рядом взрывы, отблеск пожара. Сквозь грохот пробивается тоненький детский голосок. Сидящая рядом женщина вскочила, ударилась головой о балку, бросилась к выходу с возгласом:
— Тхань! Тха-ань!..
Следом за ней двое мужчин. Через минуту они вносят девчушку, маленькую, худенькую. Она бежала к матери. Шариковая бомба разорвалась в воздухе. Изранены руки, грудь. Девочку перевязывают. Она стонет.
Рев самолетов на время удаляется. Вылезаю из блиндажа. На востоке небо расцвечивается взрывами зенитных снарядов.
В некотором отдалении пикирует самолет. Маленькими пучками пламени вспыхивают разрывы шариковых бомб в одну линию. Летчик открыл одну трубу с «ананасами». Невольно вспомнил: а в Ханое швыряли целый контейнер шариковых бомб другого типа, похожих на апельсины.
Рев раненого буйвола. Он бросается вскачь по полю, попадает в траншею и не может из нее выбраться, бьется и жутко ревет. Кто-то бежит туда. Выстрел из пистолета. Завтра мы будем есть жесткую жареную буйволятину.
