из «испанских историй» Magia Vud'u. Не всякие подарки безопасно принимать, но иногда опасный подарок - это именно то, что нужно для спасения таланта и возвращения смысла жизни.
========== Коробка с угольными карандашами ==========
Коробка с угольными карандашами
Рай и ад, сразу оба, в тебе заключены,
Луна сияет, как солнце, только взгляни.
Мы могли бы стать северным сиянием,
Ты шепчешь из темноты…
Man'a
Он был лучшим, но сегодня повторяли не его имя и смотрели не на его шедевр. Концентрированная красота под стеклом в мягком свете правильно расставленных ламп. Вспышки, камеры, щелчки фотоаппаратов, поздравления и восхищения. Он об этом мечтал - для себя, но сегодня - он просто гость на чужом празднике славы.
- Паршиво выглядишь, - такой знакомый шёпот возле уха. Тело, которое он в своё время изучил вдоль и поперёк, прижалось к его спине - и это тоже знакомо. - Как твои дела?
- Ты сам сказал только что. Паршиво. - Смотреть на О Сэхуна не хотелось совершенно. Хань и так прекрасно знал, что тот выглядит наверняка потрясающе. Все выглядят потрясающе, когда поднимаются на вершину.
Смешно думать, что полгода назад Хань всё ещё верил, что взойдёт на вершину раньше. Но он был лучшим, лучше Сэхуна. Его имя знали все в Академии Живописи и пророчили ему великое будущее.
Наверное, Хань мог бы назвать Сэхуна своей персональной чёрной полосой. Он как раз заканчивал обучение и нуждался в натурщике для выпускного проекта. Натурщик нашёлся - О Сэхун, который учился в той же Академии, перспективный иностранный студент - он тоже мечтал стать художником, как и Хань. Сэхун тоже мог похвастать талантами и собственным стилем, но ему пока не хватало опыта Ханя и огранённости способностей, отточенности и умений.
Сначала Хань просто рисовал О Сэхуна. Идеальная модель - предел мечтаний любого художника. К большой квадратной кровати Ханя под зеркальным потолком они подбирались терпеливо и неспешно. Хань рисовал Сэхуна целый месяц до того, как оказался с ним в одной постели.
Уже тогда стоило догадаться, что ничем хорошим это не кончится. Один исступлённо брал, второй не менее исступлённо отдавал. Тот секс, что был между ними, всегда отдавал запахом боли и неутолённости, и немножко - равнодушия. Каждый из них рвался получить только то, чего хотел сам, не задумываясь о желаниях партнёра.
Нормально, вроде бы. У многих такие отношения.
И Хань спокойно мог болтать по телефону, глядя на себя в зеркальный потолок и с Сэхуном между бёдер, оставлять на молочно-белой коже длинные полосы, где мучительно медленно проступали затем капельки крови. Сэхуну нравилось, Ханю - тоже. Их обоих это устраивало.
Вроде бы вместе, но каждый сам по себе. Иллюзия свободы и прочной дружбы - за пределами постели.
А потом они перестали писать. Оба. Просто ничего не получалось.
Хань честно пытался, пока его не начал пугать чистый холст сам по себе. Что делал Сэхун и как с этим боролся, он не знал. Сэхун постепенно стал пропадать то на день, то на пару, то на неделю. А потом он просто собрал вещи и ушёл.
«Я потерял с тобой вдохновение».
Больше Сэхун не сказал ничего. Новый номер его телефона появился у Ханя будто бы по волшебству. Виделись они редко, но случалось. Обычно кто-нибудь из них чуть перебарщивал со спиртным, они просыпались в одной постели в затрапезном мотеле и тут же разбегались, словно ничего не было.
Хань по прежнему не мог писать, и чистый холст в студии висел далеко не первую неделю, натянутым на простую раму из тонких сосновых планок.
Объявление о выставке Сэхуна появилось полмесяца назад. Неожиданно. Хань с трудом поверил, что Сэхуну позволили организовать выставку своих работ. Работ было всего две, но каких! Хань никогда бы не подумал, что Сэхун способен на нечто подобное.
Обе картины - морские пейзажи с мистическими оттенками и затонувшими кораблями. Нотка меланхоличности и пессимизма, да, это свойственно Сэхуну. Но эти картины… Хань не мог поверить, что написал их Сэхун. Да, его стиль, его рука, его манера даже в мелочах - Хань специально проверил и присмотрелся, но эффект в целом…
Нет.
Хань не мог назвать Сэхуна посредственным художником. Точно так же не мог назвать его и гениальным. Просто хорошим - да. Но эти две картины были сказочно прекрасны для слова «хорошо».
- Нравится?
- Очень, - честно признался Хань. - Но я не могу поверить, что они твои.
- Мне всё равно, веришь ты в это или нет. Верят все остальные.
- Я тут только за этим? Чтобы ты мог похвастать передо мной своим успехом? - Хань резко развернулся и всё же посмотрел на Сэхуна. Лоск, изысканность, классика - успех. Всё такой же красивый и притягательный, но заметно исхудавший, хотя эта худоба ему шла.
- Нет. Я потому и спросил, как ты? Снова пишешь?
Хань отвёл глаза и коротко мотнул головой. Может, стоило бы и соврать, но зачем?
- А ты…
- Пробовал. Нет. Я хочу писать, но не могу. Вот и всё. И нет, я не нуждаюсь ни в твоей жалости, ни в твоей помощи.
Сэхун смотрел на него и немного нервно кусал губы. Он казался растерянным, но Хань не придал этому значения, просто чуть оттолкнул и направился к выходу. Сэхун догнал его в зеркальном холле почти у парадной двери, схватил за плечо и заставил остановиться. Сэхун немного запыхался и выглядел сразу и сердитым, и виноватым.
