«Я заплачу им две тысячи, — решил Уиндэм-Мэтсон. — А еще я свяжусь со знакомым инспектором Департамента гражданских дел. На тот случай, если они снова придут попрошайничать.
Кто-то мне говорил, что Фрэнк — жид, изменивший форму носа и фамилию, — вспомнил он. — Тем лучше, надо только известить германское консульство. Чего проще. Консул потребует у япошек его выдачи и как только этот содомит окажется за демаркационной линией, его затолкают в газовую камеру. Кажется, в Нью-Йорке остались лагеря, — подумал он. — Лагеря с печами».
— Удивляюсь, — сказала Рита, пристально глядя на него, — как можно безнаказанно шантажировать такого крутого парня.
— Ничего удивительного, — рассеянно ответил Уиндэм-Мэтсон. — Если хочешь знать, весь этот чертов бизнес, связанный с историей — сущая чепуха. Просто япошки — ослы. Сейчас докажу. — Он встал, подошел к кофейному столику и вернулся с двумя зажигалками. — Вот, взгляни. Они похожи как две капли воды, правда? Но историческую ценность имеет только одна. Он ухмыльнулся — Держи. Пойдем дальше. На рынке одна из них стоит тысяч сорок-пятьдесят.
Женщина схватила зажигалки и стала вертеть их в руках.
— Ну? — подзадорил Уиндэм-Мэтсон, — видишь отпечаток времени?
— Какой еще отпечаток?
— Так говорят о вещах, имеющих историческую ценность. Слушай дальше. Одна из этих зажигалок лежала в кармане Франклина Рузвельта в момент его убийства. А другая — нет. Одна имеет историческую ценность, причем невероятную. Другая и выеденного яйца не стоит. Ну, ты чуешь разницу? — допытывался он у женщины. — ничего ты не чуешь. Нет тут ни «ореола загадочности», ни «дыхания эпохи».
— Вот это да! — восхитилась Рита. — Неужели и правда одна из них была у Рузвельта в кармане?
— Да. И я знаю, какая. Понимаешь теперь? Все это жульничество, люди обманывают самих себя. Скажем, твой пистолет побывал в какой-нибудь знаменитой битве, например при Ватерлоо, но если ты об этом не знаешь, то и пистолет кажется тебе самым обыкновенным. Историческая ценность — здесь! — Он постучал себя по лбу. — В голове, а не в пистолете. Я тоже был коллекционером. В сущности, поэтому я и занялся нынешним бизнесом. Собирал первые почтовые марки британских колоний.
Сложив руки на груди, женщина стояла у окна и смотрела на огни Сан-Франциско.
— Не умри он, мы бы выиграли войну, — задумчиво произнесла она. — Так говорили мои родители.
— Так вот, — продолжал Уиндэм-Мэтсон, — представь, что в прошлом году кто-нибудь... неважно кто, хотя бы правительство Канады — обнаружил клише старинных марок. И не только клише, но и краску. И запас...
— Я не верю, что одна из этих зажигалок принадлежала Рузвельту, — перебила его Рига.
Уиндэм-Мэтсон хихикнул.
— В том-то и дело! Мне придется доказать это с помощью документа. Понимаешь? Вещь не говорит сама за себя, ее ценность должна подтверждаться бумагой. А, следовательно, вся возня с историческими ценностями не имеет смысла. Это массовый самообман.
— Покажи бумагу!
— Пожалуйста. — Он прошел в кабинет и снял со стены листок в рамке — сертификат Смитсоновского института. Зажигалки и сертификат влетели Уиндэму-Мэтсону в копеечку, но он не жалел — они позволяли ему доказать свою правоту, доказать, что слово «подделка» — пустой звук, поскольку слово «оригинал» тоже ничего не значит.
— Кольт сорок четвертого калибра — это кольт сорок четвертого калибра, — вещал он, возвращаяясь из кабинета. — Покупая револьвер, следует интересоваться диаметром ствола и особенностями конструкции, а не датой выпуска...
Рита протянула руку. Он отдал сертификат.
— Значит, одна из них все-таки подлинная, — сказала она наконец.
— Да. Вот эта. — Он протянул ей зажигалку с длинной царапиной на одной из сторон.
— Пожалуй, мне пора, — сказала Рита. — Как-нибудь еще увидимся вечерком. — Она вернула сертификат и зажигалку и направилась в спальню, где осталось ее платье.
— Почему?! — раздраженно крикнул он. — Ты же знаешь, нам никто не помешает. Жена приедет через несколько недель... Я же тебе объяснял: у нее отошла сетчатка.
— Дело не в этом.
— А в чем?
— Будь любезен, вызови велотакси, пока я одеваюсь, — попросила Рита.
— Я сам тебя отвезу, — буркнул Уиндэм-Мэтсон.
Она оделась. Вернувшись из прихожей с ее пальто, Уиндэм-Мэтсон застал Риту в кабинете возле книжного шкафа, погруженную в раздумья. Казалось, ее что-то гнетет. «Прошлое, — понял он. — Оно многим не дает покоя. Черт меня дернул завести этот разговор! — упрекнул он себя. — Но ведь она такая молоденькая — я думал, она и слыхом не слыхивала о Рузвельте».
Рита опустилась на колени и взяла с нижней полки книгу.
— Ты читал? — спросила она.
Он поднес книгу к близоруким глазам. Серая обложка. Роман.
— Нет, — ответил он. — Это жена купила. Она любит читать.
— Тебе бы следовало прочесть.
Уиндэм-Мэтсон неохотно взял книгу.
— «Из дыма вышла саранча», — произнес он вслух. — Это из тех книг, что запрещены в Бостоне?
— Не только в Бостоне, но и во всех Соединенных Штатах. Ну, и в Европе, разумеется. — Рита вышла в прихожую и остановилась у двери.
— Слыхал я об этом Абендсене.
