– Итак, теперь я буду наставлять тебя не как духовное лицо, а как товарищ потерпевшего. Пойми, Можер не франк, он норманн. Викинг! Знаешь ли ты, каковы эти люди, какая в них кровь? Они бывают грубы, но для них это в порядке вещей; они отличаются злостью, и это вызвано особенностью их дикого нрава; наконец, они часто говорят бездумно, не заботясь о чувствах окружающих, порою даже самых близких людей. Можер сказал, что вовсе и не думал о тебе? Он солгал. Почему? Так принято при дворе, где лицемерие в моде, и он впитал атмосферу двора, не замечая этого, поэтому, совсем не желая тебя обидеть, и сказал так. Хочешь знать, как было на самом деле? Слушай же. Едва ты вышла, в душу его закралось беспокойство, он стал спрашивать себя, что могло случиться, почему ты ушла, зачем понадобилась королю? Он страдал, беспрестанно думая об этом, взывал к Господу, чтобы ты скорее вернулась! Потому что ты нужна ему, как лани – лес, рыбе – вода, птице – небесные просторы. Это, наконец, понятно? Да, он сказал неправду, и тут его вина, но стоит ли винить мужчину за то, что он не спешит выказать своих чувств? За то, что язык его немеет при встрече с любимой, и он говорит порою совсем не то, что хотел сказать и корит себя впоследствии за это? Наконец, за то, что он груб, потому что воспитан воином, а не мокрой курицей, и обучен рубить мечом, а не отдаваться на волю чувств и вести тонкую светскую беседу? Чего же ты ждала от него? Чего хочешь от человека, не искушенного в вопросах любви? Норманна, которому неведомо это слово! Зато он хорошо знаком с такими словами, как враг, кровь, смерть!.. Но ныне впервые у его ложа оказалась прекрасная нимфа из садов Гесперид, и он оробел, а его разум, непривычный к общению с женщиной, восстал, и язык стал неподвластен ему. А ты уж и губы надула! А если еще учесть, что его раны надсадно ноют, без конца давая о себе знать тупой болью, – так вправе ли ждать от него теплых слов, нежного взгляда, разумного решения? Лишь кровь способна дать ему силы на это, но ее нет! Она ушла, и нужно возвратить ее, а кто это сделает кроме тебя?! Или думаешь, она сама вернется к нему без твоего участия, ласкового взгляда, теплого слова, ухода, твоей любви, наконец! Скажи, так думаешь?! А теперь вспомни, кто ты? Женщина, и рождена, чтобы покорять сердце мужчины! А ты? Вильнула хвостом и ушла! Не стыдно позорить женский род?!
Изабелла заплакала. Хотела что-то сказать, но лишь судорожные рыдания вырвались из груди. А за ними – вопль, из самых недр души:
– Значит, я оказалась самой настоящей дурой?..
– Ты не будешь ею, коли исправишь свою ошибку. Иди же к нему, сестра, и верь: он ждет, думает о тебе и зовет, ибо никого нет у него сейчас ближе тебя. Не заставляй же раненого звать напрасно.
Изабелла торопливо припала губами к руке Рено, поднялась на ноги и, забыв даже попрощаться, с возгласом «Господи! Простит ли он мне?!», помчалась меж коек к выходу из лазарета.
Она бежала туда, где лежал без сил, без движения раненый нормандец, и думала о том, как бросится перед ним на колени и станет умолять простить ее за глупую выходку. Она торопилась, подгоняемая мыслью, что ему пора уже сменить корпии и дать питье, которое так необходимо, но его некому подать. Она летела вперед, не разбирая дороги, и молила Бога, чтобы он не спал, чтобы видел, как она любит его!
Вот и галерея. Вдаль уходил ряд колонн. У последней надо повернуть налево, потом еще немного – и там, в конце, его дверь… Изабелла быстро миновала галерею, и только собралась было обогнуть колонну… как вдруг застыла, оцепенев от ужаса: нормандец стоял в дверях и, держась рукой за косяк, делал очередной осторожный шаг.
– Можер!!!
Он поднял голову. И, увидев ее, неловко улыбнулся.
Она подбежала, обняла его, а в глазах – страх, тревога! И голос – полный отчаяния, чуть ли не крик:
– Куда ты?!..
– За тобой.
– Ты с ума сошел… Как же ты поднялся?
– Тебя долго не было…
– И ты пошел меня искать?
Он кивнул. И почувствовал, как она вся затряслась, а руки ее обвили его еще крепче.
– Изабелла…
Она подняла к нему заплаканное лицо:
– Тебе надо в постель… Идем… Я помогу… Пойдем, Можер… Ну, смелее…
Он повернулся, и они вошли. Дойдя до кровати, Можер тяжело опустился поверх покрывала. Взглянув на его руки и ноги, Изабелла испуганно вскрикнула:
– Святые небеса! Ведь у тебя опять всё в крови! Что же ты наделал?! Ну, зачем?.. Господи, и где ты ее только берешь, свою кровь…
– Пустяки, Изабо, – усмехнулся нормандец, не сводя с нее теплого взгляда, – ведь главное, ты пришла…
– Вот глупенький… Ну конечно же, обещала ведь…
– Помню, только это было грустное обещание.
– Можер, ляг, я сменю корпии и повязки, смотри, какие они!
– Не лягу, пока ты не простишь меня.
– Простить? Но за что же?
– За неправду. Я ведь тогда солгал. Знаешь, как я тебя ждал? Если бы ты знала, как… Я ненавидел потом себя.
Она упала на колени, улыбнулась, обняла его ноги.
– Сумасшедший… Я давно уже простила…
