– Она плакала, Можер. Ее возмутило твое грубое к ней отношение. Девчонка отдала тебе сердце, свою любовь, а ты прогнал ее. Кому же ей было пожаловаться, как не духовному отцу?
– Я поступил как последний негодяй, – опустил голову нормандец. – И понял это уже потом, когда она ушла. И я пошел ее искать, Рено, чтобы вымолить прощение.
– А Изабелла… Вообрази, друг мой, ее любовь: она сама собиралась просить у тебя прощения, что ушла тогда.
Можер помрачнел, вспоминая все это. Глядя на него, монах сказал:
– Тебе надлежит стоять перед нею на коленях и целовать ей ноги. Своей любовью она вытащила тебя из могилы.
Нормандец тряхнул головой:
– И я сделаю это, Рено! Это мой долг! Моя честь взывает к этому!
– На твоем месте я пошел бы дальше, – обронил монах. – Я женился бы на ней.
Можер оторопело уставился на него. А Рено продолжил:
– Лучшей жены и пожелать нельзя, говорю тебе как друг.
– Это невозможно.
– Почему? Ведь ты любишь ее и, как признаешься, она тебе дороже жизни. Или мечтаешь жениться на другой, нелюбимой, а думать об этой?
– Да, я люблю ее, Рено, теперь я это понял. Клянусь прахом своего предка, я не пожелал бы себе другой жены!.. Но огромная пропасть разделяет нас. Я сын герцога, сиятельный граф. Я принадлежу к знати, а ее законы суровы. Как посмотрит она на мою супругу, незаконнорожденную дочь вельможи, который выгнал ее из дому, отправив в монастырь? К тому же я не посмею нарушить волю отца, ты ведь знаешь, он собрался женить меня на какой-то графине. Я не желаю выслушивать его проклятия и стать изгоем, как Карл Лотарингский.
– Что же ты думаешь делать? Как скажешь Изабелле об этом?.. Впрочем, уверен, она даже не заведет такого разговора. А когда ты уедешь к себе в Нормандию, она снова уйдет в монастырь, чтобы лить там горькие слезы о своей первой и последней любви.
– Но как же быть, Рено? Увезти ее куда-нибудь подальше и жить вдвоем, вдали от людских глаз? Это единственное, что мне остается, ведь я не могу без нее, она стала для меня всем, понимаешь ты, всем! Подругой, сестрой, матерью… женой, наконец!
– Ну, так и женись.
– Ты издеваешься, монах! Ведь я только что говорил…
Рено поднял руку. Можер умолк, выжидая.
– Не припомнишь ли, граф, тот день, когда ты обидел ее?
– Я вижу его, словно это было вчера.
– Тогда ты должен вспомнить и то, в каком платье она пришла.
Можер наморщил лоб.
– На ней было что-то такое… светло-зеленое. Я еще спросил, откуда она его взяла.
– И что она ответила?
– Что подарил король.
– А почему он его подарил?
– Этого она не сказала.
– А ты не догадался спросить?
– Нет… Что за глупые вопросы, Рено! При чем тут какое-то платье? С чего вдруг ты спрашиваешь меня об этом?
Монах загадочно улыбнулся.
– Это платье, друг мой, откроет тебе глаза и укажет дорогу в будущее. Оно хранит в себе тайну, в которую посвящены лишь трое: сестра Моника, король Гуго и отец Рено. Однако, зная, что это напрямую касается тебя, я все же не открою этой тайны, ибо она доверена мне, как священнику, на исповеди. Король тоже не скажет ничего, поскольку дал слово. Остается последний человек – твоя возлюбленная. Спроси ее об этом. Но помни: одно неосторожное слово, малейшая попытка к принуждению – и ты не узнаешь ничего. Этот день станет последним днем счастья для тебя и для нее.
Так ничего и не поняв из сказанного, Можер, махнув рукой, отправился обратно. Изабелла, зная, куда он пошел, ждала его на скамейке у входа в церковь. Увидев ее, Можер улыбнулся. Она подошла, обняла его, уткнувшись лицом в грудь. Потом подняла голову и, слегка нахмурившись, спросила:
– Отчего ты так смотришь на меня, будто впервые видишь? Хочешь что-то сказать?
– Да, Изабелла.
– Что же? – она игриво смотрела на него, жмурясь на солнце. – Знаю, что-то хорошее, ведь плохого я не слышала с того самого дня.
– И больше никогда не услышишь, потому что я… – Можер стал задыхаться, слова не шли с губ. – Давай присядем.
Он сел первым, а ее, несмотря на протест, усадил на колени.
– Можер, здесь же церковь! Святотатство…
– Плевать! Рено простит нам, Бог тоже.
Изабелла засмеялась, погладив его шрам на щеке.
– Нет, ты неисправим. Истинный норманн, для тебя нет ничего святого.
– Есть, Изабо. Это ты и…
Она молча ждала, улыбаясь, бегая взглядом по его глазам.
– …наша любовь, – выдохнул нормандец.
– Можер… – ее глаза так и сияли из-под густых, чуть загнутых кверху ресниц, – ты никогда не говорил, что любишь меня.
– Но что не люблю, тоже не говорил.
– Значит… это правда?
– Как и то, что я произношу это слово впервые.
Она обвила руками его шею:
– И ни одна женщина не слышала его от тебя?
– Нет, Изабо.
– Это так? Ты не обманываешь меня?
– Клянусь тебе!
– Любимый мой!.. – Изабелла еще крепче обняла нормандца и страстно приникла к нему теплыми, чуть влажными губами. Потом, торопливо отстранившись и со смущенной улыбкой оглядевшись по сторонам, испуганно зашептала: – Мы сошли с ума! Ведь я в монашеском одеянии! О, небеса! Монахиня целуется прилюдно, да еще и чуть ли не в храме Божьем! Можер, давай скорее уйдем отсюда, ведь если увидят… что скажут обо мне?
– Тебя смущают твои одежды? Так сними их.
