Во время визита в Балморал Асквит кратко и сдержанно ответил на это длинное письмо. Но когда речь зашла об использовании армии, он все же не смог до конца удержаться от раздражения: «По моему мнению, нет серьезных оснований для высказываемых кое-где опасений или надежд на то, что войска откажутся выполнять свой долг». Как считал Асквит, точка зрения короля и в этом пункте почти полностью совпадала с манифестом юнионистов. Тем не менее внезапно проявившаяся готовность премьер-министра искать компромиссы по вопросу о гомруле явилась прямым следствием королевской инициативы.
Находясь в Балморале, Асквит подвергся дальнейшей обработке со стороны короля; именно оттуда он 8 октября написал Бонару Лоу, выдвинув идею о проведении неформальных и тайных переговоров «в качестве первого шага на пути к предотвращению возможной опасности для государства». Премьер-министр и лидер оппозиции встретились 14 октября, а затем неоднократно обсуждали наболевшие вопросы в течение следующих трех месяцев. Асквит предложил, чтобы Ольстер принял гомруль в принципе, получив право вето на любые решения ирландского парламента, ущемляющие его автономию; Бонар Лоу ответил требованием полностью исключить Ольстер из сферы действия гомруля на неопределенный период. Каждое из этих предложений было немедленно отвергнуто другой стороной.
Во время переговоров Бонар Лоу подвергался со стороны дворца не меньшему давлению, чем Асквит. Стамфордхэм писал ему: «Его Величество все еще твердо верит в британский здравый смысл и считает, что полюбовное соглашение на основе взаимных уступок со стороны всех партий еще может быть достигнуто». Ответ Бонара Лоу был обескураживающим: «С сожалением должен заметить, что я не разделяю оптимистического тона Вашего письма… Я не надеюсь на достижение какого-либо соглашения между партиями… По нашему убеждению, у правительства есть только два выхода: или передать свой билль на суд народа, или столкнуться с неизбежными последствиями гражданской войны».
Далее, бесстыдно пытаясь извлечь политические выгоды из собственной непримиримости, он предлагал королю напомнить министрам, что они обязаны провести всеобщие выборы перед тем, как билль о гомруле станет законом: возможность, о которой король неосторожно упомянул при лидере оппозиции несколькими месяцами раньше. Стамфордхэм весьма жестко реагировал на эту дерзкую выходку: «Что же касается специальных посланий своим министрам, действия Его Величества будут определяться временем и обстоятельствами».
Король все еще не расстался с идеей представить гомруль на суд избирателей, даже если это потребовало бы столь рискованной меры, как отставка правительства или же отказ от одобрения закона. Однако в глубине души он вовсе не хотел менять советников, тем более по подсказке Бонара Лоу. Он признавался Эшеру, что ему нравится Асквит, «с которым у него установились самые искренние и дружеские отношения». К мрачному и раздражительному лидеру оппозиции он не испытывал подобных чувств. Еще меньше король хотел, чтобы Форин оффис покинул сэр Эдвард Грей. Он называл его «самой уважаемой фигурой в европейском дипломатическом мире, которой невозможно найти замену».
Премьер-министр, однако, не отвечал королю взаимностью. При встречах Асквит выражал ему благодарность за тактичное посредничество, а за его спиной вел себя отнюдь не так уважительно. В конце заседания правительства, когда Харкорт заметил, что отправляется удалять зуб, премьер-министр заметил, что он в сходном положении — едет к королю. Венеции Стэнли он сообщил, что получил «письмо (весьма невротического свойства) из самой высокой резиденции». Позднее он писал: «Во время встречи во дворце я обнаружил, что Другая Сторона больше всего озабочена собственным положением и „ужасным перекрестным огнем“, под который он, как считает, попал».
Тот мрачный юмор, с которым Асквит упоминал о монархе, можно назвать недобрым, но никак нельзя — незаслуженным. Своими тщательно продуманными официальными заявлениями король мог соперничать с любым министром, однако во время разговоров в гостиной его бесхитростные замечания беспокоили даже королеву Марию. «Иногда он бывал чересчур прямолинеен, — вспоминала она в последний год жизни. — Помню, у меня была одна придворная дама, полная дура, любившая во время поездки на моторе задавать моему мужу нескромные вопросы. Он всегда отвечал то, что думал. Мне пришлось избавиться от этой женщины». Керзон, который зимой 1913 г. несколько дней гостил вместе с королем в Чэтсуорте, рассказывал Бонару Лоу: