Независимо от того, чем на самом деле определялись действия Сили — хитроумным замыслом в духе Макиавелли или же обычной глупостью, — он все-таки сумел поначалу избежать увольнения, но вскоре архиполковник, как называл его Асквит, все же поплатился за собственную ошибку. Причиной его падения стала попытка бригадира Гаха шантажировать правительство, и без того уже находившееся в смятении. Гах отказался вернуться в Ирландию без письменного заверения в том, что армия никогда не будет использоваться для подавления политической оппозиции гомрулю. Желая избежать дальнейших проявлений недовольства со стороны армии, военный министр малодушно согласился с требованиями Гаха, но его решение было дезавуировано кабинетом. Если генерал Паджет не имел права от имени правительства требовать лояльности своих офицеров в будущем, то и генерал Гах также не мог требовать от правительства аналогичных заверений. Внезапно проявив стальную волю, Асквит потребовал отставки Сили и принял на себя обязанности военного министра. Кризис был исчерпан.
Лишенный гибкости своего премьер-министра, король был глубоко потрясен недоразумением в Каррике. Какой бы незначительной ни была та роль, которую ревнители конституции отвели ему в военных вопросах, любую неприятность с армией он переживал как личную обиду. Короля раздражало и то, что его политический нейтралитет мог быть поставлен под вопрос, что его имя использовалось в межпартийной борьбе. «В армии больше всего недовольны королем, — писал Стамфордхэм. — Говорят, что он должен был проявить твердость и предотвратить все эти неприятности… С другой стороны, радикалы осуждают Букингемский дворец и его порочное влияние».
Уничижительный эвфемизм «Букингемский дворец» только усиливал раздражение короля. «Что они имеют в виду, когда говорят, что Букингемский дворец — это не я?! — то и дело восклицал он. — Кто же это тогда, хотел бы я знать? Они что, имеют в виду лакеев?»
Даже придворные бестактно пытались перетянуть его на ту или другую сторону. Гофмейстер королевы Александры генерал сэр Дайтон Пробин, получивший крест Виктории[69] за участие в подавлении восстания сипаев 1857 г., снова почуяв запах пороха, заверял короля: «На правительство нам наплевать, но мы все в боевой готовности и начнем стрелять, как только прикажет Ваше Величество». Король сдержанно ответил: «О, я вижу, Вы хотите втянуть меня в это дело и возложить на меня ответственность».
Только одно могло спасти короля от злобствующих врагов и надоедливых друзей: решение проблемы Ольстера путем компромисса. «Уверен, что Вы поймете, — говорил он в апреле Асквиту, — в каком ужасном положении я окажусь, если такое решение не будет найдено». Асквит в письме к Венеции Стэнли охарактеризовал этот призыв суверена как «довольно истеричное письмо от Г.». Но даже непробиваемый премьер-министр понимал, что время уходит. Оставались считанные недели до того момента, когда билль о гомруле должен был в третий раз пройти через палату общин, и палата лордов больше не могла ни отвергнуть его, ни внести поправки. Между тем и протестанты на севере, и католики на юге контрабандно запасались оружием; счет винтовкам шел уже на десятки тысяч, а патронам — на миллионы.
Но только в июле, после провала очередного раунда тайных переговоров между правительством и оппозицией, премьер-министр наконец согласился на неоднократно повторенное предложение короля: Асквит и Бонар Лоу, Редмонд и Карсон, каждый в сопровождении одного из своих сторонников, должны были встретиться на конференции в рамках «круглого стола» под председательством спикера в том месте, которое монарх скромно именовал «мой дом».
Конклав, который начал свою работу 21 июля, заседал в одном из наиболее скромных помещений Букингемского дворца: в «комнате 1844 года», названной так потому, что именно в тот год в ней останавливался русский император Николай I. Характеристика, данная ему королевой Викторией, может служить эпитафией к конференции по гомрулю 1914 г.: «Политика и военные дела — единственное, что его серьезно интересует; к искусству и всем другим более тонким занятиям он равнодушен, хотя, я уверена, он вполне искренен, искренен даже в своих самых деспотических поступках».