Во время предварительных переговоров правительство в принципе согласилось исключить Ольстер из сферы действия гомруля; оставалось решить, каковы будут границы исключаемой территории. На практике это означало, что речь идет о будущем графства Тирон. В канун конференции Стамфордхэм писал ее председателю спикеру Лоутеру: «Совершенно очевидно, что гражданская война не должна начаться из-за вопроса о делимитации графства. Король уверен, что Вы не позволите конференции закончиться без соответствующего решения». Через три дня и суверен, и его личный секретарь поняли, как глубоко они заблуждались. И опять все новости от премьер-министра первой узнала именно мисс Стэнли: «В это утро мы снова просидели полтора часа, обсуждая карты и цифры, и постоянно возвращались к этому чудовищному порождению извращенной фантазии — графству Тирон. Необычной особенностью дискуссии было полное согласие — по принципиальным вопросам — между Редмондом и Карсоном. Каждый из них говорил: „Я должен или получить весь Тирон, или умереть, но я прекрасно понимаю, почему Вы говорите то же самое“. Спикер, олицетворяющий собой английский здравый смысл, грубовато-добродушный и бесхитростный, конечно, предпочел вмешаться: „Если каждый из двоих говорит, что ему нужно получить целое, то почему бы не разрубить его пополам?“ Никто из них даже не стал рассматривать это предложение».
По существу, это означало провал конференции. «В конце, — отмечал Асквит, — появился король, сильно взволнованный, и двумя фразами (слава Богу, больше ничего не говорил) попрощался, сказав, что сожалеет, и поблагодарил. После этого он очень мудро поступил, пригласив к себе на приватную беседу всех участников конференции, принимая каждого по очереди. На Редмонда разговор с королем произвел сильное впечатление, особенно после того, как король сказал ему, что убежден в необходимости гомруля».
Глядя из будущего, можно сказать, что королевская инициатива была с самого начала неудачной, и тот, кто подсказал ему эту идею, дал суверену плохой совет. Без особой надежды на успех конституционный монарх ввязался в решение самого спорного из всех политических вопросов. Еще до провала конференции член парламента Чарлз Тревельян так изложил враждебное отношение к ней своих соратников-радикалов:
«Если Асквит не будет ею руководить, это чрезвычайно антиконституционно и тенденциозно. Если будет, он возложит на себя ответственность за то, что позволил королю оправдать проявления нелояльности. Единственное преимущество заключается в том, что это приведет к громким протестам со стороны лейбористов и радикалов и повороту трудящихся к идеям республики».
А когда конференция закончилась безрезультатно, Тревельян ликовал: «Вот к чему привело вмешательство короля! Его хорошо проучили за мерзкое поведение».
Жертва подобной враждебности имела все основания чувствовать себя обиженной. «Спасибо за Ваше теплое письмо и выраженное в нем сочувствие, — писал король одному из своих друзей. — В эти дни оно мне очень нужно, и я не могу удержаться от мысли, что со мной плохо обошлись». На самом деле настоящие страдания суверена и его подданных еще даже и не начинались. Через два дня после окончания конференции король совершил беспрецедентный поступок, отменив намеченное спортивное мероприятие. В связи с этим он писал герцогу Ричмондскому:
«С большим сожалением должен сообщить, что никак не могу завтра оставить Лондон, чтобы нанести Вам обещанный визит в Гудвуд, которого я ждал с таким нетерпением. Политический кризис по ирландскому вопросу остается чрезвычайно острым, а теперь еще и вероятность начала всеобщей европейской войны заставляет меня пока оставаться в Лондоне… Надеюсь, погода у вас будет хорошей и скачки пройдут нормально».
Менее чем через неделю Великобритания вступила в войну с Германией, и конфликт по ирландскому вопросу был на неопределенное время отложен.
