Однако, начав службу в ставке главнокомандующего, находившейся в пятидесяти километрах от линии фронта, он все же ухитрился перевестись в штаб дивизии, который был от нее всего в восьми километрах; и все же, когда начиналась атака, принца тотчас перевозили туда, где не было риска попасть под обстрел. Принц с горечью писал своему отцу: «Мне придется вспоминать войну по тем тыловым городам и весям, где находились штабы генералов, которым я был придан, где проходили званые обеды и т. д.!!!» Король гордился боевым настроением сына, но никогда не выражал желания (да и не имел возможности) что-нибудь изменить. Более сочувственное отношение принц встретил у леди Коук, первой из тех замужних женщин, дружбой с которыми была впоследствии отмечена его жизнь. В марте 1915 г. он говорил ей: «У гренадеров убито 35 офицеров. Разве это не ужасно?.. Но я, конечно, даже близко не был у места боя; меня, как обычно, держали от него подальше!» И хотя принц так и не смог удовлетворить свое желание лично повести солдат в атаку, он все же нашел некоторое утешение, подвергаясь определенной опасности во время службы при штабе лорда Кавана — генерала, командовавшего гвардейской дивизией. Периодически он попадал под обстрел, а однажды, вернувшись вместе с Каваном с передовой, где проводили инспекцию, обнаружил, что водитель его машины убит шрапнелью. Таких вылазок было все же недостаточно для самоутверждения. Принц переживал еще больше, когда вопреки желанию его на шесть недель отправили в Египет: «Я чувствую себя настоящей свиньей, неплохо проводя здесь время, тогда как дивизия сидит на Ипре». Лорд Эдвард Сесил, финансовый советник египетского правительства и сам бывший гренадер, с иронией писал о робком поведении принца, которому тогда уже исполнился двадцать один год, в Каире:
«Это милый пятнадцатилетний мальчик, несколько незрелый для своего возраста. Войти в комнату или выйти из нее он может только боком, у него нервная улыбка мечтателя… Он обожает свой полк и может весь день о нем говорить, но, кроме любви ко всему военному и откровенной ненависти к политикам, а также изящного английского акцента, который чувствуется, когда он говорит по-французски, ничем особенным пока себя не проявил. Думаю, однажды он влюбится и тогда сразу повзрослеет».
По возвращении во Францию принц вновь присоединился к Кавану, ставшему теперь командующим XIV армейским корпусом. Во время Пассендейлского наступления он с болью писал Марион Коук: «Я чрезвычайно обижен тем, что меня держат сзади, хотя на самом деле мне совсем не хочется идти вперед, я боюсь больше всех; но, к несчастью, у меня слишком больная совесть, вот я и чувствую себя последним подлецом!!!»
Такая сумятица чувств нашла отражение в растущем неповиновении отцу. Принц продолжал писать ему почтительные, ласковые письма о войне, которые король с гордостью читал в кругу семьи или показывал министрам и прочим официальным лицам, однако в их отношениях появились такие постоянные раздражители, как приверженность принца к скудной диете и физическим упражнениям, требующим большой нагрузки. Эти привычки он приобрел в Оксфорде, желая отличиться в спорте, и теперь остался верен им, доводя себя до самоистязания, хотя Каван предупредил, что у него в результате не останется сил на боевые действия. Он также оскорбил короля, который придавал большое значение наградам, отказавшись носить на кителе ленточку французского ордена Почетного легиона и выразив недовольство награждением его недавно учрежденным орденом Военного креста. «
