Затем они отправились дальше на запад, к Новой Зеландии. На рассвете 22 февраля под проливным дождем они вошли через узкий пролив в бухту Уайтемата и в порт Окленда. Выступления, перспектива которых недавно страшила Берти, начались немедленно и всерьез — в первое же утро ему пришлось выступать трижды. «Последняя речь, в ратуше, была довольно длинной, и я вполне доволен тем, как ее произнес: я был совершенно уверен в себе и совсем не запинался, — написал Берти матери пятью днями позже из Роторуа. — Эффект занятий с Логом пока еще держится, но, конечно, если я устаю, мне пока становится тревожно»[56]. Следующие недели прошли в череде обедов, приемов, балов и других официальных мероприятий, во время которых герцог справлялся со своими обязанностями безупречно.
Единственное обстоятельство, грозившее неприятными последствиями, возникло 12 марта, когда герцогиня слегла с тонзиллитом и по совету врача вернулась в Веллингтон выздоравливать в Доме Правительства.
Сначала герцог думал отказаться от поездки по Южному Острову и вернуться вместе с ней в Веллингтон. Мучительно застенчивый по природе, он привык опираться на поддержку жены. Толпы встречали герцогиню с таким энтузиазмом (предвосхищая прием, который был полвека спустя оказан принцессе Диане, когда она с Чарльзом путешествовала по Австралии и Новой Зеландии), что Берти был убежден: люди желают видеть именно ее.
Герцог все же продолжил свою миссию и был приятно удивлен благодарным откликом на свое решение. Впечатленные таким самопожертвованием, толпы приветствовали его с особой теплотой. Когда 22 марта герцогиня вернулась на борт «Ренауна», он мог с немалой долей удовлетворения оглянуться на то, чего достиг, даже когда ее не было рядом.
Но главное испытание было еще впереди — в австралийской части визита, которая началась четырьмя днями позже, когда они сошли на берег в ярком солнечном блеске гавани Сиднея. Берти явно не пугало то, что ему предстоит. «У меня гораздо больше веры в себя, и я не мучусь мыслями о предстоящей речи, как раньше. Я знаю теперь, что надо делать, и это знание уже не раз помогало мне»[57].
Следующие два месяца, в течение которых герцог и герцогиня путешествовали из штата в штат, были до отказа заполнены всяческими мероприятиями, включая, разумеется, выступления. Одну из самых эмоциональных речей герцогу предстояло произнести 25 апреля в Мельбурне в честь Дня АНЗАКа — отмечали двенадцатую годовщину высадки в Галлиполи. Он успешно справился с задачей.
Затем 9 мая состоялось главное событие их поездки — открытие парламента. Герцог нервничал и плохо спал накануне. Он взвалил на себя дополнительное бремя, предложив произнести сверх программы еще одну речь. Ожидалось присутствие такого большого количества народу, что он решил сделать краткое обращение к толпам перед зданием, когда золотым ключом откроет огромные двери Дома Парламента. Дама Нелли Мельба пропела национальный гимн, войска прошли парадным маршем, над головой пролетели аэропланы. Один из них упал со ста метров в миле от трибуны. Пилот погиб. Хотя присутствовало около двадцати тысяч человек (и около двух миллионов слушали дома по радио), герцог победил в противоборстве с нервами. Это был, как писал глава его штата генерал лорд Кэван королю, «громадный успех, причем идея целиком принадлежала Его Королевскому Высочеству»[58].
Когда герцог вступил в небольшой по размерам Зал сената, чтобы выступить с обращением к членам обеих палат парламента, на него обрушилась жара, усиленная включенными софитами для фотографов и кинооператоров, чьи отснятые пленки предполагалось через компанию «Патэ» передать для показа британским зрителям. «Свет был такой силы, что температура в сенате поднялась за двадцать минут с 18 до 25 градусов, несмотря на то что по особому требованию треть ламп была вывернута», — отметил Кэван[59]. Однако герцог выстоял и произнес, по общему мнению, впечатляющую речь.
На торжественном завтраке пятьсот гостей вместе с герцогом подняли бокалы за его отца. В бокалах были лимонад и оранжад — Канберра соблюдала сухой закон. Эта вынужденная трезвость не помешала герцогу испытывать облегчение и гордость тем, что он сделал. Это чувство присутствует в письме к отцу, где он отдает должное помощи Лога. «Я почти не нервничал, когда произносил речь, потому что та, которую я произнес перед входом, прошла гладко и я ни разу не запнулся. Я испытал облегчение, потому что выступления все еще пугают меня, хотя занятия с Логом сделали чудеса, — я теперь знаю, как предотвращать и преодолевать любое затруднение. Я чувствую себя намного увереннее, что, я убежден, связано с тем, что я наконец могу нормально говорить»[60]. Герцог также позаботился о том, чтобы Лог знал, насколько он благодарен ему: в тот же вечер Ходжсон послал наставнику герцога телеграмму в Болтон-Гарденз. Текст был прост: «Речи Канберре большим успехом все довольны»[61].
