Она всегда знала, что и когда сказать, и он погрузился в эту синеву то ли неба, то ли воды, окружившую их со всех сторон призрачным маревом, сразу утонув в море нахлынувших ощущений и эмоций. Никогда раньше не чувствовал себя с женщиной единым целым, он тихо касался ее души своей, прижимал к себе крепко, словно боясь потерять навсегда… Шептал слова любви, которые никогда никому не говорил в своей жизни, не желая врать там, где было возможно — не зная, что помнит их, и все еще сильно сомневаясь, имеет ли право говорить их кому-либо на этом свете.
Потом он перестал думать о себе и перестал думать о ней, и когда ничего не осталось — ни воздуха, ни жизни — он опять потерял Ингрид, а потом опять нашел, он задыхался от счастья и делил его с ней, но оно почему-то не уменьшалось, а лишь росло, и остались лишь рваные вдохи на двоих, и… небеса вспыхнули и погасли.
Но и после того, как их последним сумасшедшим шквалом выбросило в реальность, голубая бездна все еще продолжала пылать над ними.
Бард лежал на спине, стараясь не шевелиться, чтобы не спугнуть окружавшие их тишь и счастье. И Ингрид, пристроившуюся на его руке. Но по осторожному шевелению и сопению понял, что она не спит тоже.
— Ингрид. Ты плачешь.
— Нет… — всхлипнула та. — Все хорошо.
— Что с тобой, звездочка моя? Посмотри на меня.
Но Ингрид не хотела смотреть. Не хотела поворачиваться и разговаривать с ним. Лишь повозилась, прижавшись плотнее, опять заставив его задохнуться от желания.
Бард осторожно касался губами затылка и узких плеч. Но ее сон был тревожен — Ингрид просыпалась, озиралась испуганно, не веря себе и боясь, что он исчезнет. И снова задремывала под его шепот. Наконец повернулась к нему, закинув одну руку за его шею, а вторую положила ему на грудь, и только тогда успокоенно заснула. Приподнявшись немного, Бард подхватил ее золотистые волосы и аккуратно заплел их в толстую косу…
И долго смотрел на Ингрид, боясь уснуть сам.
Если бы был рядом кто знающий, то подсказал бы Барду, что ровно год назад Ингрид также безотрывно смотрела на него спящего. Но их бородатый хранитель, распив бутылочку, спал себе на ступеньках ратуши.
Свет нового дня пробивался сквозь прикрытые ставни и полумрак спальни. Шума ливня больше не было слышно — стало тихо, как в первый день творения. Бард расцепил руки, обнимавшие Ингрид так сильно, что они затекли. Опустил одну и попробовал нащупать одежду возле кровати. Вытянул, что попалось, присел и понял, что безуспешно пытается просунуть ногу в рукав рубашки. Припомнив сквозь зубы всех демонов разом, встал, стараясь не разбудить Ингрид. Надел с трудом нашедшиеся штаны и, подойдя к окну, приоткрыл его. Обычно дождь, однажды начавшись, длился неделями в Эсгароте. Но теперь — прекратился. С крыши, умиротворяюще журча, струйками стекала вода, создавая ажурную завесу между квартирой Ингрид, вернее, уже — их квартирой! — и прочим миром.
Косматые тучи не собирались расходиться, но небо всех оттенков серого, видимое в просвете между домами — вечно пасмурное Эсгаротское небо — неожиданно ожило, наполняясь цветом. Веселая радуга вынырнула из Долгого Озера и толкала цветным рогом сизую тучу. На темном фоне облаков широкая полоса казалась осязаемой настолько, что хотелось дотронуться… добежать до нее, пробежаться по ней. Бард засмотрелся на переливы света и не заметил, как проснулась Ингрид, неслышно подошла к нему и обняла двумя руками, прижавшись к спине.
— Никогда не видел радугу в Эсгароте, — удивленно сказал Бард — больше для себя, чем для Ингрид — и ухватил ее узкие кисти, чтобы не исчезла никуда.
— Иногда бывает, — приглушенно ответила та. Голос был, как сама девушка — ласковый и золотистый, и в груди опять потеплело. — Ты просто…
— …не замечал? — усмехнулся Бард.
— Прости… — судя по вздоху, смутилась Ингрид. А потом рассмеялась: — Я не это хотела сказать. Я бы… вышла ненадолго, за едой? Ты, верно, голоден…
Судя по приятным ощущениям, Ингрид потерлась между лопаток очаровательным носиком. Впрочем, у нее все было очаровательным, и отпускать ее дальше, чем на расстояние вытянутой руки, Барду не хотелось совершенно. Как и думать о будущем. Передумано за эти дни было все, что можно. Больше всего хотелось опять завалиться в постель — нежить и тискать свое сокровище, чем он и собирался заняться в ближайшее время.
— Сегодня тебе будет не до походов. А насчет поесть…
Бард свистнул, и паренек, бегущий по деревянной мостовой и звонко шлепающий по лужам босыми пятками, остановился.
— Пацан! Найдешь, где достать еду?
Тот кивнул и цапнул тут же брошенную монетку, продолжая с интересом и без особого страха рассматривать в чужом окне полураздетого сонного Барда — грозу Эсгарота, цепного пса бургомистра и прочая и прочая.
— Столько же получишь, когда принесешь, — довольно зевнул тот.
— А… что вы тут делаете? — не выдержал паренек, любопытный, как все обитатели Города-На-Воде.
— Живу я тут, — ухмыльнулся Бард, упершись в створ.
— А-а-а… — с пониманием и некоторым ехидством протянул мальчишка, и Бард не удержался:
