Джем вскочил, бросился к старухе, предложил ей помощь, но та отвела его руку. Лицо ее было почти целиком закрыто чадрой, как это было принято у зензанских крестьянок. Джем рассмотрел только строптиво поджатые губы и набрякшие веки. Старуха ни разу не подала голоса, не посмотрела на гостей открыто. Она брякнула кувшин на стол и отступила в тень. Время от времени из-за ширмы доносилось недовольное ворчание или вздохи, а порой старуха что-то напевала — негромко и гнусаво. Но стоило ей запеть, как Дольм прикрикивал на нее и велел ей умолкнуть в самых грубых выражениях. Джема такое поведение старика сильно смущало. Однако вино было прекрасно и пилось легко и приятно. Расслабившись, Джем не находил в себе сил для того, чтобы с кем-то спорить.
— Знаете, было необыкновенно вкусно, — объявил он, покончив с едой. — Ведь мы много дней ничего не ели, кроме свиного окорока, правда, Медж?
— Кое-кто заплесневелым хлебом и гнилым сыром перебивался, Джарал.
Ланда сморщила нос.
— Матушка Реа готовит только овощи. Правда, матушка Реа? Из-за ширмы ответа не последовало.
— Но она знает как. Как их готовить. Ведь это — как волшебство, да, папа?
Дольм что-то буркнул в ответ.
— Волшебство!
Джем радостно улыбнулся девушке. Раджал округлил глаза. Он еще не наелся. Отломив кусок хлеба, он обмакнул его в подливку. В итоге он очистил тарелку до блеска и увидел на ее донышке рисунок, до того спрятанный под рагу. На тарелке было изображено ветвистое дерево, по обе стороны от которого стояли весьма символически изображенные мужчина и женщина. В руках они держали мечи, а на головах у них красовались короны с пятью зубцами.
Раджал нахмурился.
— Еще? Матушка Реа! — крикнул Дольм и хлопнул в ладоши.
— Нет-нет! — поспешно отказался Джем. — Мы сыты, правда, Медж? — Он поддел друга локтем. — Правда, Медж?
— Да, Джарал. Сытее не бывает, — рассеянно отозвался Раджал. Ему хотелось, чтобы Джем взглянул на рисунок на донышке его тарелки, а еще ему было интересно, такой ли же точно рисунок на донышке тарелки Джема. А потом он понял, что не наелся. Но переживать из-за этого вовсе не стоило. Дольм упорно настаивал на том, что его гости должны быть голодны как волки и что наесться такими маленькими порциями они никак не могли.
Старуха снова наполнила их тарелки доверху дымящимся рагу. Джем от души поблагодарил ее. А она в ответ только заворчала. Дольм, весело усмехаясь, наполнил кубки гостей.
— Наверное, когда-то это был прекрасный замок, — заметил Джем и отпил еще вина. К его сердцу подбиралась печаль. Теперь он яснее видел, как потрепаны гобелены, понимал, что под потертой скатертью крышка стола изъедена древоточцами, что ножки мягких стульев рассохлись и выгнулись. На стене над камином — там, где свет свечей едва рассеивал полумрак, висел портрет в золоченой раме. Хорошо разглядеть его Джему не удавалось. Он видел только, что на портрете изображен мужчина в военной форме.
— Прекрасный замок, говорите? — помолчав, отозвался Дольм. — О, лучше его не было во всем Зензане!
— Не было, — эхом отозвалась девушка и с горечью в голосе добавила: — Потому его и надо было разрушить.
Последовала пауза. Дольм, к изумлению Джема, вдруг рассмеялся.
— Ну конечно! Ведь если бы этот замок не постигла такая судьба, разве наше королевство познало бы радость освобождения? — Он обернулся к Джему. — Сударь, ведь вы эджландец? Безусловно, вам известно, что некогда наше королевство страдало под игом королевы-вианистки. Конечно, нам жаль наш замок. Как нам его не жалеть. Но разве можем мы грустить о том, что обрели взамен — а взамен мы обрели мудрость и милосердие его императорского величества, короля-агониста.
Глаза старика сверкали. Уже не впервые за вечер у Джема возникло такое чувство, будто его вовлекли в какую-то игру. Что это была за игра и чем она могла закончиться, в этом он не был уверен. Разве мог этот старый смотритель и вправду быть настолько верен завоевателям своей страны?
По крайней мере, он старательно создавал такое впечатление. Прихлебывая вино, Дольм принялся разглагольствовать о том, сколько хорошего принесла эджландская оккупация Зензану. Из-за ширмы послышалось недовольное ворчание. Дольм посоветовал матушке Реа помалкивать и заговорил о разбойниках, которые никак не желали признавать новых хозяев, чем, по его мнению, демонстрировали непроходимую глупость и полное отсутствие прозорливости. Сам же он якобы с нетерпением ожидал дня, когда весь Эль-Орок превратится в Эджландскую империю, объединенную под эгидой агонистов-освободителей. Дольм поднял кубок, торжественно встал.
— За освобождение! — провозгласил он.
Джем и Раджал с наигранной готовностью подняли кубки.
А вот для Ланды, похоже, это было чересчур. Пока отец разглагольствовал, она заливалась румянцем стыда. А когда тот провозгласил тост, девушка бросила свой кубок на пол и воскликнула:
— За свободу от освобождения!
