На следующий день в том мире, что лежит высоко над подземным святилищем, лорд Эмпстер снова увидится со жрецом странного культа. Они будут говорить о делах, но ни тот, ни другой ни словом не обмолвятся о тайнах подземелья. Никто не догадается об их секретной связи. Так было всегда. Давным-давно Транимель стал одного за другим приобщать благороднейших лордов Эджландии к своей вере. Он подводил их к магическому зеркалу, заставлял заглянуть в него, и все они, один за другим, отрекались ото всего, чему были верны долгие годы. Прежние обличья опадали с них, словно тонкая скорлупа. Все они теперь были прислужниками антибожества и только при свете дня оставались такими же, как прежде.
То есть так казалось.
Только лорд Эмпстер сумел воспротивиться злу. По крайней мере, этому злу. Потаенная ненависть пряталась в его взоре, когда он смотрел на одетого в белый балахон премьер-министра.
Об Этане Архоне Транимеле было известно немногое. Некоторые брали на себя такую смелость, что называли его человеком, «который сам себя сделал». В Эджландии подобное определение несло в себе нечто оскорбительное, и потому такие высказывания по адресу премьер-министра можно было себе позволить в самом узком кругу, наедине с самыми близкими людьми. И все же это было не совсем так. Вернее, только в самом определенном смысле так. По идее, пост, который занимал Транимель, следовало бы занимать человеку самого благородного происхождения — принцу, эрцгерцогу. Такого титула у Транимеля не было.
Нет-нет, он не был простолюдином и на свет родился, обладая дворянским титулом, но титул этот был весьма посредственный. Лорд-хранитель врат Миландера (так звучал этот титул) был единственным сыном баронета из Ара-Варби, маленького городка, стоявшего ниже Варби по течению Риэля, на заливных лугах. Говорили, будто детство премьер-министра было сугубо провинциальным, что грубый и неотесанный отец жутко его тиранил. Старики придворные рассказывали об отличавшемся пугающей худобой мальчике, который завистливо смотрел из окна надвратной башни на проезжавшие под ней кареты, направлявшиеся в Варби.
Трудно представить этого юного Транимеля без его белых одежд, седых волос, бесстрастного взгляда. Когда он после смерти отца приехал в Агондон, ему уже миновало пять циклов, но он не появился при дворе, а поступил в Школу Храмовников. Если и было у него стремление к светской жизни, он отрекся от него. Он был агонистом до мозга костей.
Но и на церковном поприще ему было трудновато продвинуться без связей и при том, что отец ему почти ничего не оставил. Таким выпускникам Школы Храмовников не предлагали богатых приходов, не направляли в должности домашних духовников к царственным особам, не ждала их и синекура в виде служения в Главном храме. В свое время Транимель вступил в Белое Братство, древнее и самое аскетичное из братств Посвященных. Здесь имела значение только вера, а богатство было ни при чем. Казалось бы, здесь Транимелю самое место. Во времена заката правления королевы-регентши королевский двор предавался роскоши и излишествам. Набожный Транимель ушел от мирской жизни и посвятил себя жизни простой, смиренной, молитвенной.
Однако этому не суждено было длиться вечно.
Случилось так, что королевские советники стали с опаской посматривать на Белых Братьев. И сама королева усмотрела в них грозную силу, хотя в чем могла эта сила состоять, ни королева, ни советники не понимали. Вероятно, речи шла о силе морального свойства, и тем опаснее была эта сила. Монастырь Белого Братства стоял напротив Дворца Короса и словно бы являл собой вызов королевскому двору, этому вместилищу пороков.
Естественно, королева стала подумывать над тем, чтобы закрыть монастырь. Деяние это было заманчивое, но рискованное. В народе Белое Братство вызывало уважение, о них говорили с невежественным подобострастием. Помимо всего прочего, Посвященные были освобождены от уплаты налогов. В чем же еще их можно было ущемить? И королева решила изгнать их из Агондона, отправить в глушь, в провинцию! В указе, который просто-таки сочился набожностью, заботой о бедноте и прочими благородными чувствами, королева запрещала нахождение на территории столицы какого-либо религиозного ордена, если его члены не посвящали себя «труду на благо общества».
Придворные хихикали и потирали руки. О каком труде на благо общества можно было говорить, если Братья только ели, спали, бормотали свои молитвы да трезвонили в колокола слишком рано утром? Придворные предвкушали, что скоро станут свидетелями того, как Белые Братья скорбной вереницей потянутся прочь из Агондона. Архитекторы уже всерьез раздумывали над тем, как перестроить монастырь и превратить его в роскошный дворец.
