– Все в порядке, сержант, – раздался низкий голос позади. Они повернулись и увидели Эйгенграу. Высокий генерал был при длинной набедренной пушке, но без плаща. Он был одет в черный жилет, а рукава рубашки закатал до локтей. Его лицо испачкалось, а кончик промасленного «плавника» из волос слегка растрепался. – Капитан Уинтерс со мной, солдат. Я не прочь услышать ее мнение по этому поводу. Что вы скажете, Хейст?
– Я удивлена, что вы проявляете такой интерес к куче запертых в клетку ходов, – сказала Хейст.
– Ну, знаете, совсем недавно один странный маленький турист сказал мне кое-что, о чем я все время думаю. – Эйгенграу вытер руки носовым платком. Это было похоже на методичное омовение. – Он сказал: «Недооценка подчиненных – то, с чего начинаются революции». Слишком легко спутать подчинение с послушанием. Это ошибка, о которой сожалеют многие короли.
– Так вам известно, для чего предназначен туннель? – спросила Эдит.
– Нет, – сказал генерал.
– И что же вы собираетесь делать? – спросила Хейст.
– Допросить бойцов, конечно. – Эйгенграу сунул платок в карман и повернулся к охранникам, стоявшим позади. – Ладно, джентльмены. Будьте осторожны. Прикрывайте друг другу спины. А если начнется драка, стреляйте сначала в самых крупных, а потом в остальных.
Все птицы в лесу поют, когда раздается одинокий выстрел из винтовки.
Потолок спальни был высоким, изогнутым и выкрашенным малиновой краской, которая уже отслаивалась. Его окаймляли толстые полосы белой штукатурки, и Эдит казалось, что она стоит внутри туши огромного зверя. Наружные окна занимали одну стену, а напротив заложенных кирпичом рам тянулась платформа. В центре сцены лежала толстая циновка, и на ней в драматической схватке сцепились два хода, прижимаясь друг к другу головами.
Помещение представляло собой лабиринт коек и сундуков, столов и стульев, но, несмотря на тесноту, все кровати были застелены, а пол чисто вымыт. И все же это было больше похоже на бивуак, чем на общежитие. С первого взгляда Эдит прикинула, что всего ходов было сорок или сорок пять. Они выглядели сильными и сытыми. Она не видела среди них Сенлина. Несомненно, он выделялся бы среди стольких внушительных борцов.
– Когда-то здесь был актовый зал, – сказал сержант Бертон на ухо Эдит. – Те двери на дальней стороне больше никуда не ведут. Их заложили кирпичом много лет назад. Так легче следить за бойцами. И можно держать всех в одном месте.
Когда появился генерал Эйгенграу с ротой вооруженных людей, ходы замолчали и замерли. За секунду до этого они обедали, развалившись на койках и оживленно беседуя, наблюдая, как двое мужчин борются на сцене. Но ходы сразу поняли, что это не обычный визит, и все встали, повернулись лицом к вооруженным людям, вошедшим в их святилище.
Эйгенграу шагал с пистолетом наготове. Ствол его набедренной пушки был длинным и толстым, как ножка стола. Он прошел между пустыми койками и направился к сцене. Ему не нужно было просить кого-то убраться с пути. Половина охранников осталась у двери, половина последовала за ним вверх по ступенькам, стуча каблуками. Два хода прервали дружеский поединок и расступились, тяжело дыша. Казалось, они не знали, куда деться. Эдит, поднявшаяся вслед за Джорджиной по лестнице на платформу, почувствовала себя слишком заметной среди толпы полуобнаженных мужчин. У многих были шрамы от ударов кнутом, черного пороха, огня и стали – следы ран, полученных за пределами арены. Странно было думать, что жизнь этих людей в качестве бойцов безопаснее и спокойнее той, которую они вели раньше. Она отодвинулась от переднего края и постаралась не выглядеть такой беззащитной и смущенной, какой себя чувствовала.
В генерале Эйгенграу было что-то тревожащее. Он напоминал ей самодовольного дядюшку, из тех, которые жалуются на некомпетентность целых поколений или на засилье дураков во всем мире. Он был из людей, которые путают честолюбие с долгом, а везение – с поведением, заслуживающим награды. Когда они впервые встретились, он похвалил Пелфию, сказав: «Наше превосходство – свидетельство нашей добродетельности», но Эдит была уверена, что генерал в первую очередь имел в виду себя. Она считала его неправым по обоим пунктам.
Эйгенграу повернулся к партеру бывшего актового зала.
– Я здесь ради истины, – сказал он. – К несчастью для всех нас, честность легко подделать. Единственное надежное средство, которое я нашел для того, чтобы распознать истину, – это согласие и подтверждение. Согласие. Подтверждение. Это опоры, на которых держится истина.
