Голоса говорили на голландском, который Одиль почти не знала, но одним из её родных языков был немецкий, поэтому понять, о чём шла речь, она могла вполне. И шли эти голоса не из кустов, конечно, а из надёжно скрытой этими кустами двери, ведшей куда-то в подвал и покосившейся от сырости: благодаря этому плотно закрыть её говорившие то ли не смогли, то ли решили, что и так вряд ли кто услышит – и, учитывая безлюдье этого места, были далеко не так уж неправы.
– … она тебе друг! – вскрикнула неизвестная Одили девушка. – О нет, дорогая, она тебе не друг, и ты ей не друг, ты для неё вещь, мы все для них…
– Это неправда! – так же запальчиво возразила Катлина – её узнать было немудрено. – Как ты можешь так говорить? Мы выросли вместе, она мне как сестра. Она никогда, никогда, слышишь, ничего мне не приказывала!
– Девочки, девочки, – примирительно, и для Одили еле слышно, пробормотал ещё один незнакомый ей, на этот раз мужской голос.
– И дон Санчо не приказывал! И донья Мария!
– Но могли!
– А Карлос, Карлос как-то вздул мальчишек из деревни, которые обозвали меня коровой!
– Подожди, Катлинке, – долетел до ушей Одили голос Ксандера, спокойный и немного печальный. – Она права. Да, среди них есть нормальные люди, мне ли не знать, но власть приказывать…
– Ох, Ксандер, по твоим вообще не суди, – отрезала Катлина, и Одиль чуть не присвистнула от изумления: такого тона у нидерландки она до сих пор не слышала. – Все знают, что Альба сумасшедшие, и Клятва тут ни при чём, это потому все, что они проклятые. А остальные – люди как люди, и если хочешь знать, то и им эта Клятва не нравится!
– Потрясающе! – выпалила неизвестная девица. – Нет, вы послушайте Её! её, видите ли, гладят по головке, говорят ей хорошие слова, даже говорят, что, конечно-конечно, никому не нравится власть над людьми, Клятву бы враз отменили, была бы воля! И вот за эту телегу лжи – лжи, Катлина! – ты готова предать свою страну, свой народ, своего короля!
– Вита! – одёрнул Ксандер.
– Никого я не предаю! – возразила Катлина, и в её голосе уже слышны были слёзы. – Я же не говорю, что так можно, я же с вами, и… но Вита, они не все такие, правда! И – я не позволю, чтобы что-то случилось с Алехандрой!
– И не надо, – успокаивающе вмешался тут же оставшийся пока неназванным парень. – Речь вообще не о ней. На нашего короля напали…
– И Ксандер отбился, – вставила Катлина, уже гораздо спокойнее.
– Не просто отбился, а победил пятерых, – уточнила Вита; в её голосе теперь были торжество и неподдельное, хотя на вкус Одили, и чрезмерное, восхищение. – Кто скажет, что он не истинный король!
– Вообще-то, – суховато отозвался Ксандер, – я был с другом. И если бы не… – Одиль затаила дыхание, – удачное стечение обстоятельств, – она выдохнула, – во второй раз бы так победно всё не обошлось.
– Поэтому, – закончил неназванный, – нам надо перейти в наступление.
Воцарилось молчание.
– Вендель, ты хорошо себя чувствуешь? – сказал Ксандер с той осторожностью, с какой говорят с буйнопомешанными, и Одили пришлось всей уйти в слух, чтобы его расслышать. – Какое наступление?!
– Ты одержал победу, мой король, – отозвался тот, невозмутимо. – Но мы не можем только защищаться. Если не развить, если не воспользоваться их замешательством – они всё забудут, и сама эта победа потеряет цену. Это просто разумно.
По мнению Одили, это звучало как чистейшее безумие, но Ксандер не возразил. Одили пришлось ждать долго, томительно долго, пока наконец он не ответил.
– Я подумаю, – сказал он, и у Виты вырвалось победное восклицание. – Это надо обдумать. В чём-то ты, Вендель, прав. А сейчас расходимся, ещё не хватало, чтобы нас увидели.
Надо было признать, что их убежище, не случись Одили проходить совсем рядом, оказалось бы действительно надёжным: по крайней мере, не вглядывайся она и не будь предупреждена, она бы решила, что Катлина просто ненароком оказалась у полузаросшей стены учительской. Нервно оглянувшись, нидерландка исчезла в кустах, следом за ней вышли и энергично ушли в другую сторону ещё двое, должно быть, те самые Вендель и Вита, и прошло ещё полминуты, прежде чем наконец не появился Ксандер. Закрывать дверь выпало ему, и ему пришлось достаточно с этой задачей повозиться, чтобы Одили удалось без особого шума к нему подойти.
– Между нами, я не уверена, что это самая здравая идея.
Он замер, потом окончательно вдвинул дверь в её исцарапанный косяк и повернулся к ней. Его широкое, самой природой предназначенное к открытости лицо было до обидного бесстрастно.
– Сколько ты слышала?
– Не всё, – признала она, – но, пожалуй, достаточно.
– И что будешь делать?
Это был интересный вопрос.
– А что я могу сделать?
– Рассказать, – сказал он так, будто это было самым естественным делом или, во всяком случае, самым ожидаемым.
– Зачем? – удивилась она.
Пришел черед удивиться ему.
– Белла же твой друг.
– Ты тоже, – уточнила она. – По крайней мере, я тебя таким считаю. И потом, сейчас-то вы хотите недоброго не ей, не так ли?
Он вглядывался в неё так, будто впервые видел.
– Сейчас – нет. Но иберийцам…
