Бная привёл караван к сокровищницам Ахиша, велел слугам распрягать верблюдов, а сам пошёл искать писца, чтобы тот сделал опись привезённого добра. Тишина на площади удивила Бнаю. Как потом выяснилось, перед самым прибытием каравана из Циклага здесь появился буйный Саф – родич Голиафа, такой же огромный и задиристый. В тот вечер он нанюхался цветущего камыша, сжигаемого на побережье, и стал крушить всё подряд и молотить кулачищами всякого, кто попадался ему навстречу. Народ убегал и прятался по домам. Саф вломился на постоялый двор, вылакал половину меха вина, свалился на земляной пол и захрапел. Только тогда вспомнили, что нужно послать за городской стражей.
Но прежде, чем та прибыла, на площади загрохотали повозки обоза с данью из Циклага. Саф поднялся, вышел с постоялого двора и навалился животом на невысокого растерянного иври.
Жители Гата высунулись из-за ближайших домов. Заметив зрителей, Саф вдруг заулыбался, обнял Бнаю и предложил:
– Эй, пастух! Давай стукнем друг друга по разику!
Видя, что туземец не понимает, Саф знаками стал показывать Бнае, что хочет, чтобы тот ударил его, а потом он, Саф, стукнет пастуха. Бная, тоже знаками, стал отговаривать филистимлянина, прикладывал к щеке сложенные ладони – мол, поди поспи и успокойся. Но Саф настаивал, свирепея на глазах. Он уже без улыбки толкал Бнаю и пытался дёрнуть его за бороду.
– Ну, что ж, – смиренно принял Бная бен-Иояда. – Видно, так угодно Богу.
И он без замаха ударил филистимлянина.
Наутро Сафа похоронили.
Бная провёл ночь в тюрьме, куда его препроводили явившиеся наконец на площадь стражники. Утром, когда басилевс рассматривал привезённую дань, ему рассказали о вчерашней драке на площади. Допросив свидетелей, Ахиш велел отпустить Бнаю.
– Когда буду набирать новых телохранителей, напомни мне про этого иври, – приказал он толстому вельможе.
Куда идти в поход, Давид и его советники определяли по рассказам иврим, прибегавших с жалобами на налёты из пустыни. Отряд нападал на кочевников всегда неожиданно – может, поэтому в Циклаг все воины возвращались живыми. Но раненые бывали. Их укладывали в палатке, где всегда находился кто-нибудь покалеченный быком, ужаленный скорпионом или просто больной, и первой спешила к раненым Авигаил. Под её низкий голос они засыпали, получив лекарственный отвар, накормленные и напоенные из её рук.
Авигаил часто звали помочь роженицам, с ней советовался лекарь – она никому не отказывала, ни разу не пожаловалась на усталость и, улыбаясь, появлялась всюду, где её ждали.
Так в Циклаге прошёл год и четыре месяца – лучшие дни в жизни Авигаил.
Всего восемь дней, как она родила, думала Мейрав, глядя на спящую Рицпу, – а уже опять худая. Не то, что я!
Мейрав сидела на шкуре рядом со свернувшейся калачиком Рицпой и ждала, когда та проснётся. В соседней комнате под присмотром служанок спали мальчики: её, Мейрав, и два сына Рицпы от Шаула – годовалый Армони и Мефибошет, на чьё обрезание собрались сегодня гости со всего Кнаана. Мейрав попросила, чтобы гости не заходили и не тревожили Рицпу, но шум пиршества доносился и в эту комнату.
Поздравления и подарки принимал король Шаул – причёсанный, с подправленной бородой, в белой праздничной рубахе и новых сандалиях. Иногда он подходил к служанкам, осторожно брал у них из рук младенца и подносил к самому лицу, будто хотел ещё раз услышать запах маленькой, безволосой головы. Несколько раз Шаул заглядывал в тёмную и прохладную комнату, где лежала его Рицпа. Мейрав жестами показывала ему: всё в порядке, спит – и Шаул возвращался к гостям. Соседи, родственники, воины и командиры, десятки знакомых и незнакомых Мейрав людей ели, пили и вели беседу.
Подошла женщина, предложила помочь, но Мейрав отказалась – хотела побыть с Рицпой наедине и поговорить с новой женой своего отца. Михаль шепнула на ухо Мейрав:
– Попроси Рицпу уговорить Шаула вернуть Давида из пещер – ведь он там один, без семьи.
Неужели, подумала Мейрав, эта гордячка не знает того, о чём судачат по всему Кнаану? У Давида в пещерах не одна, а две жены, а сколько от них детей – неизвестно. Да и сама Михаль после побега мужа выдана за Палтиеля бен-Лаиша. Другое дело, что у неё нет детей, и она не любит своего нового мужа-крестьянина, и продолжает плакать о Давиде. Ну, тут уж ничего не исправишь.
Год назад, как раз на обрезание первенца Шаула и Рицпы Армони, Мейрав подарила им целый ворох одежды от своих малышей и поздравила, а потом, отведя молодую мать в сторону, попросила:
– Уговори короля не убивать Давида. Пусть хотя бы в пустыне оставит его в покое.
Ответ Рицпы был совершенно неожиданным:
– Он любит Давида.
Рицпа приоткрыла веки, улыбнулась Мейрав и опять уснула. Дыхание её было лёгким, и пот больше не собирался в морщинах на лбу цепочками капель.
