– Верно, – подтвердил старик. – И мне туда же. Нам по пути.
– Тогда садись на ослика. Я всё равно иду с ним рядом.
И он подсадил калеку на ослика.
– Ты живёшь в Ерушалаиме?
Старик покачал головой.
– Я не живу нигде. Ночую в пещере. Земля и этот лесок никогда не дадут умереть с голоду.
– У тебя совсем ничего нет?
– Так уж «совсем ничего»! У меня есть душа, которую дал мне Бог, – возразил старик. – Всё, что сделано руками человека – дом, который он себе строит, богатство, которое копит, и семья, и уважение людей, которого он добивается, – всё только… ну, как бы это сказать? Видишь, вот я дохнул, вышел пар изо рта и нет его. И так всё, что есть у человека. Только душа не исчезнет, потому что она создана не из праха, как наше тело.
Шломо во все глаза глядел на старика, сидящего на его ослике.
– Ты разве не боишься смерти? – наконец выговорил он.
Старик задумался.
– Не знаю. Человек пришёл из ниоткуда и уйдёт в никуда. Я видел мертвеца: лежит, раскрыв ладони, а в них пусто.
«Неужели всё только суета!» – подумал Шломо.
И он, и ослик тяжело дышали после подъёма в гору. Уже хорошо были видны освещённые факелами ворота. Шломо догадался, что в сумерках сделал круг и вернулся к городской стене. Он отпил из фляги, висевшей у него на поясе и протянул её старику. Тот поднёс её к глазам, чтобы рассмотреть при свете луны, и засмеялся.
– Так это ты забыл у меня флягу с таким знаком! – обрадовался он. – Я – нищий Шимон. Мальчишки меня дразнят Розовым Шимоном, они уверяют, что на рассвете уши мои становятся розовыми, – он засмеялся. – Мы беседовали с тобой в Овечьих воротах. Теперь вспомнил? Приходи и забери свою флягу.
– Пусть она будет твоей, – теперь и Шломо вспомнил нищего. – Вот мы с тобой сегодня говорили о жизни и о смерти. Знаешь, как-то я спросил у одного купца: «Зачем ты так стараешься: копишь деньги, жертвуешь на Храм, помогаешь больным? Ведь ты уже не молод. Уйдёшь – и всё достанется другим. Человек же ничего не может забрать с собой, ни добра, ни похвал за свои добрые дела». Совсем так, как ты сказал: «Лежит, раскрыв ладони, а в них пусто». Купец долго думал, но не смог мне ответить. А я понял: если человеку не всё равно, что с ним будет после смерти, если для него важно, чтобы о нём вспоминали по-хорошему, значит, Бог говорит ему, что со смертью ещё не всё кончается.
– Верно, – сказал Шимон и, покряхтывая, слез с ослика. – Вот я и приехал. Сегодня заночую вон там, в пещере. Видишь мои Овечьи ворота? Тебе с ослом лучше пройти в город через них, все остальные, наверное, стража уже закрыла до утра. Да хранит тебя Бог!
– Да хранит тебя Бог! – повторил король Шломо, глядя ему вслед, сел на ослика и плотнее закутался в платок.
– Погоди, папа, не рассказывай, – попросила Отара. – Я схожу посмотрю, не подгорел бы хлеб.
В углу топилась большая печь, в ней хозяйка дома Мирьям готовила еду. В племени Ашера было принято есть вечером. Дочери, Отара и Ронит, помогали матери: мыли и нарезали лук, крошили чеснок, наливали масло в светильники, скручивали фитили. В горшках подогревалось молоко, овечий сыр подсыхал на глиняной тарелке, пахло свежим хлебом – его выпекали на горячих камнях и потом ещё некоторое время держали в прогретой ветками маленькой печке, стоявшей возле дома между кувшинами с зерном. Мирьям на опухших ногах ковыляла между печью и той комнатой, где на полу сидели вернувшиеся только сегодня после паломничества в Ерушалаим на праздник Суккот её муж Яцер бен-Барух и средние сыновья Ном и Шая.
Мирьям родила мужу двенадцать детей, из которых семеро выжили, чем она очень гордилась. «Бог послал мне столько детей, сколько другим мужьям рожают две жены», – любила говорить она.
Старшие дети на этот раз не покидали селения: Отара ждала ребёнка, а Элияу уже побывал в этом году с караваном в Ерушалаиме на празднике Песах и остался дома, чтобы перевезти на гумно урожай со своего поля и с отцовского.
Яцер бен-Барух со средними сыновьями, умытые и переодетые с дороги, произнесли благодарственную молитву за благополучное возвращение и начали рассказ о своём паломничестве в Ерушалаим.
– Какая там была погода? – спросила Отара. – Здесь у нас Девятый месяц начался сильным дождём с громом и молниями. Потом дождь ещё слегка моросил, но большую часть времени небо было чистым.
– В Ерушалаиме всё время светило солнце, да и в пути наш каравн ни разу не попал под дождь.
Он вспомнил дорогу, по которой шёл караван. Всё вокруг затопила густая зелень, в руслах пересыхавших на лето ручьёв журчала вода, и перейти через них с верблюдами, ослами, а особенно с овцами было не просто. Ночью становилось холодно, и охране каравана – её по жребию несли все взрослые паломники – приходилось разводить костёр и поддерживать его до самого утра.
– Я, может, в свои пятьдесят уже не так крепок, как раньше, – продолжал Яцер бен-Барух, – но старался от молодых не отставать: зря что ли водил караваны двадцать лет!
– А твой друг Омри из Нафтали?
– Не было Омри в этот раз, – вздохнул Яцер бен-Барух. – Говорили, он болел зимой, ослаб, лежит и не встаёт.
