Он замолчал. Опять вспомнилась дорога.
На опушке леса только что народились белые и жёлтые ромашки и сочный, полюбившийся верблюдам ракитник. Как всегда после зимних дождей зацвёл тамариск и проклюнулись розовые башенки алтея. Утром кусты сгибались под тяжестью улиточных домиков, из которых торчали прозрачные медлительные рожки. Днём, едва караван успевал расположиться на отдых, как откуда ни возьмись налетали оранжевые божьи коровки и тревожили пасущихся верблюдов, опускаясь им на морды. Пробудились жуки-тяжёловозы. Они то зарывались в почву, то задом выползали оттуда и перебегали на другое место, оставляя жемчужный след на коричневой пыли, толстым слоем покрывшей дорогу.
– А дальше, папа? – напомнил Элияу. – В Ерушалаиме народ просил у Бога, чтобы вовремя пошли зимние дожди?
– Конечно, просил. А вечером был праздник Водочерпания. Возле источника Тихон поставили высокие светильники. Под звуки киноров, барабанов и бубенчиков коэны черпали золотыми кувшинами воду и всем давали её пить.
Дочери внесли и расставили тарелки с сухим иссопом и маслинами, кувшинчики с маслом и ракушки, наполненные солью. Зажгли светильники.
– Веселье Водочерпания праздновали и до Храма, – сказала Мирьям. – Что нового в Ерушалаиме?
– Нового? – Яцер бен-Барух начал перечислять: – Теперь главы семейств в Эрец-Исраэль должны подниматься в Ерушалаим на три праздника Восхождения: Песах, Шавуот и Суккот. В последний день праздника Суккот, когда все паломники собираются во дворе Храма, сам король громко читает перед ними Священный свиток, в котором рассказывается наша история от выхода из Египта до прихода в Эрец-Исраэль.
– А ещё обычаи повелевают иврим во все праздники радоваться и веселиться, – засмеялась Мирьям, ставя перед мужем большую чашу для вина.
– В Суккот – особенно, – подхватил Яцер бен-Барух. – Так вот, веселье началось вечером и сразу по всему городу. К паломникам присоединились мудрецы, храмовые левиты и коэны во главе с первосвященником, король и все почтенные жители Ерушалаима. Повсюду гремели барабаны, все танцевали, а кто, вроде меня, не умел – кружился на месте.
– Расскажи, какой вы себе построили шалаш? – подошла, обтирая руки о передник, Отара. – Хлеб сейчас принесут.
Старшая дочь Яцера бен-Баруха очень походила на мать: такая же короткая шея, покрытая тёмным загаром, такие же полные плечи, такая же улыбка и такой же хрипловатый голос.
– Дети очень старались, – вспоминал Яцер бен-Барух. – По-моему, наш шалаш был самым красивым в Ерушалаиме. Они развесили по стенам первые плоды из осеннего урожая: колосья, виноградные лозы, гранаты, финики и смоквы.
– А главные «четыре вида»? – спросила от печи Мирьям. – Вы про них не забыли?
– Что ты! У нас, как и в каждом шалаше, были и пальмовая ветвь, и ветки ивы и мирта…
– И этрог, – выкрикнули одновременно Шая и Ном. – Мы их связывали вместе и танцевали с этой связкой в руках, как все ерушалаимцы.
– Восемь лет назад вы были на празднике Шавуот в Храме с твоим отцом, почтенным Барухом бен-Авиноамом – да будет благословенна его память, – напомнила Мирьям. – Тогда Отара и Элияу так замечательно показывали нам, как во дворе Храма играли «Песнь Песней»! Говорят, будто король Шломо сочинил целый свиток притч. Может, вам довелось послушать их?
– Бог послал нам такую удачу. Представь, большой шалаш о трёх стенках и в нём показывают притчу из этого свитка. Называется «Премудрость и глупость»[28]. Ну-ка, дети!
Ном и Шая только того и ждали. Тут же в середине комнаты появились два плоских камня, и мальчики взобрались на них.
Ном выкрикнул:
–
–
Мальчик почесал живот под рубахой и продолжал:
–
