Король Шломо полностью

– А ты как думаешь, путник? Одинаковый конец ждёт бедного и богатого, мудрого и глупого? Ведь и тот, и другой умрут, и о них забудут.

– Верно говоришь, – согласился Шломо. – Каждый умрёт и будет забыт.

«Узнал он меня или нет? Вспомнил или не вспомнил нашу встречу возле куста мандрагоры?», – гадал он, глядя на Шимона.

– Ты, поди, много повидал? – спросил Худой у Шломо.

– Да, – сказал Шломо. – И видел, как праведник погибает молодым, а нечестивый живёт долго.

– Всех ждёт один конец, – вздохнул Шимон. – Праведника и грешника, доброго и злого, того, кто славит Бога и того, кто о Нём не помнит.

– Есть, пить и наслаждаться добром, добытым трудом своим – вот счастье! – вставил Худой. – Потому что это дал человеку Бог. Ешь с радостью хлеб твой и пей с весельем вино твоё. Раз у тебя есть еда, значит, Бог благоволит к тебе. Правильно я говорю?

– Правильно. Лучше горстка покоя, чем полные пригоршни ветра, – поддержал Шломо.

Все четверо засмеялись, отпили вина и принялись за лепёшки.

Отряд городской стражи с факелами прошёл к Овечьим воротам, чтобы закрыть их на ночь. Ерушалаимцы, устав за день, ложились спать рано. Со стороны базара доносились только редкие крики ослов и верблюдов. Худой и Молодой поднялись, пожелали остальным тёплой ночи и заковыляли в темноту города.

Шимон и Шломо остались одни.

– Нам неведомо, как отвести беду, – думая о предупреждении Рыжего, сказал нищий. – И откуда она придёт, неведомо. Да и что есть беда на самом деле, мы не знаем. Всё накопленное – ерунда, и потерянное – тоже. Люди не успевают нарадоваться жизни. Если человек всё равно умрёт, для чего ему всё? – продолжал он рассуждать. – Зачем мы каждый день делаем одно и то же, поколение за поколением?

– Но ведь и солнце каждый день восходит и каждый день заходит, – сказал король Шломо. – Зиму каждый год сменяет лето, и не надоедает им! Это Господь учит нас: «Принимай жизнь такой, какой Я её устроил».

Шимон кивал, глядя в землю.

Королю Шломо исполнилось пятьдесят восемь. Волосы его поредели, спина ссутулилась, он стал быстро уставать и почти прекратил свои блуждания за стенами Ерушалаима. Начинало подводить зрение, и Шломо всё чаще обращался за помощью к писцам, когда ему нужно было что-то прочесть или написать. Однако мысли короля Шломо сохраняли ясность: он, как и раньше, с удовольствием беседовал с гостями, поражая их глубиной наблюдений за жизнью и неожиданностью умозаключений.

Бывало, иноземные собеседники короля иврим уже после встречи спохватывались, что он говорил с ними на их языке, легко и правильно. Все привыкли к этому, как и к рассказам, что так же свободно, как на разных человеческих языках, король Шломо говорит на языке животных, птиц, растений и даже беседует с Храмом.

Люди верили этим рассказам и не удивлялись.

Каждое утро после возвращения короля из Храма писец Офер бен-Шиши читал ему поступившую в Ерушалаим почту. В зале Престола рядом с креслом короля Шломо стояли советники Завуд и Ахишар.

– Царь города Газа просит считать его союзником и посылает тебе в жёны дочь, – сказал писец, просмотрев первое послание. – Есть донесение о кознях нового фараона Египта.

– Пропусти. Что там дальше?

– Старейшина из Моава просит считать его союзником, посылает тебе в жёны свою дочь и…

– Пропусти. Дальше.

Офер бен-Шиши взял следующий текст, и король Шломо обратил внимание на то, что он нанесён не на папирус, а на такой дорогой материал, как мрамор.

– Прочти, – велел король Шломо.

На мраморной табличке оказалось послание, в котором правителям разных стран на Плодородной Радуге сообщалось о судьбе претендентов на царский трон Вавилона – о всех одно и то же: «Умер у себя во дворце, не будучи болен».

И опять: «Царь города… просит считать его союзником и присылает тебе в жёны свою дочь…»