и что творилось, то и будет твориться,
и нет ничего нового под солнцем <…>
Нет памяти о прежних поколениях и о тех, что будут, не останется памяти <…>
– Суета сует, – согласился Храм. – Всё – суета.
Король Шломо продолжал:
– Видел я все дела, что делаются под солнцем,
всё это – тщета и ловля ветра!
Кривое нельзя распрямить,
и чего нет – нельзя исчислить.
Сам себе я сказал так:
«<…> Много видело сердце моё мудрости и знания.
Так предам же я сердце тому,
чтобы мудрость познать,
но познать и безумье, и глупость».
– И что же ты понял? – спросил Храм.
<…> Что и это – пустое томленье,
ибо от многой мудрости много печали,
и умножающий знанье умножает скорбь.
– Суета сует, – повторил Храм. – Всё – суета. Но ты поделись своей мудростью с людьми.
Под утро шкура сползла, и король Шломо проснулся оттого, что замёрзло плечо. Заныла поясница, Шломо скривился от боли, но всё же поднялся. Благодаря Господа за ещё один подаренный ему день, он дотащился до миквы, вошёл в неё и окунулся.
Теперь король, как шептались старики, во многом стал похож на своего отца короля Давида последних дней его правления. Шломо резко ослаб, и в Храм его всё чаще приводили, держа под руки. Он уже не судил народ, почти не интересовался тем, как правители областей ведут хозяйство, и вообще тем, что происходит вне Ерушалаима. Люди стали обращаться со своими делами к Рехаваму или к советникам короля – Ахишару и Завуду. Даже в Школе Мудрости, которую Шломо сам основал, ему сделалось скучно, он уже не приглашал к себе ни мудрецов, ни гостей из далёких стран. Уже и память стала подводить его. Поняв это, он всё реже стал появляться на людях, а большую часть времени дремал в деревянном кресле, стоявшем в ореховом саду, посаженном ещё при короле Давиде. В холодные вечера король Шломо перебирался в Дом леса ливанского, кресло переносили в его комнату, и туда же слуги ставили большую жаровню с углями.
Он начал диктовать мальчику-писцу свиток, названный им «Коэлет». Каждое утро после молитвы и завтрака он с нетерпением ждал, когда его оставят в покое и придёт писец.
– Что я диктовал тебе вчера? – спрашивал он. – Прочти.
– «Нет человека, властного над ветром, чтобы удержать ветер. И нет власти над днём смерти…»
– Не отсюда, – прерывал писца король Шломо. – Ты читай то, что записал в самом конце.
– «Всему свой час, и время…» Это?
– Да.
– «Всему свой час, и время всякому делу под небесами:
время родиться и время умирать,
время насаждать и время вырывать насаждения,
время убивать и время исцелять,
время разрушать и время строить,
время плакать и время смеяться,
время рыданью и время пляски,
время разбрасывать камни и время складывать камни,
время обнимать и время избегать объятий,
время отыскивать и время дать потеряться,
время хранить и время тратить,
время рвать и время сшивать,
время молчать и время говорить,
время любить и время ненавидеть,
время войне и время миру <…>»
Прикрыв глаза, король Шломо слушал писца. Иногда кивал.
– «Всё Он создал прекрасным и всё в свой срок,
даже вечность вложил им в сердца,
но так, чтобы дела, творимые Богом,
от начала и до конца не мог постичь человек.
Я узнал, что нет большего блага для человека,
чем есть и пить и делать доброе в жизни.
А видеть, что еда и питьё, они от труда твоего —
это дар Божий.
Я узнал: всё, что творит Господь, – навеки.
Нельзя ничего прибавить и нельзя ничего отнять.
И сделал так Бог, чтобы его боялись».
