Он сажает ворона на плечо и медленно поднимается наверх. В коридоре его встречает Невилл Лонгботом. На лице боль, растерянность, но за ними уже рождается решимость...
— Ты куда? — спрашивает Невилл.
— Возвращаюсь домой. Семестр закончился.
— Ты не останешься на похороны Дамблдора?
— ...Нет...
Он идёт и видит в глазах людей боль. И учителя, и ученики скорбят о великом волшебнике, который умер сегодня... Он заглядывает в своё сердце — и тоже находит там скорбь, но не о смерти... А о том, что этот человек ушёл из жизни, так и не сумев раскрыть этой жизни себя... Никто не знает о юноше с наивными мечтами, никто не знает о брате, боящемся оказаться убийцей своей сестры... Люди будут скорбеть о нём, великом, мудром и безгрешном, но умер кто-то другой... Этого другого некому оплакать...
Возможно, потому он так хотел быть убитым — чтобы перед смертью понять, что чувствовала Ариадна, когда в неё летел смертельный луч... Возможно, он надеялся, это станет его искуплением...
Но такая смерть искуплением стать не может!.. Слишком многих директор увлёк за собой в своём падении... Профессор Снейп сказал, в Ордене нет меток. Но это неправда... Феникс оставляет ожоги, исцелить которые так же трудно, как и яд змеи...
В окнах дома в Паучьем тупике темно. Ветер гонит пыль по грязной улице. Ветер уже не кричит, ветер охрип...
Карл толкает дверь.
— Я же велел тебе убраться!
Он входит, снимает с плеча тяжёлую сумку и опускает на пол возле двери.
Профессор сидит, склонившись над низким столом. На столе бутылка...
В комнате полумрак, только на полке среди книг в подсвечнике-кораблике теплится свет...
В душный июньский полдень десятки голов с аккуратно уложенными волосами склонились над свитками с вопросами. Песчинки в больших часах, стоящих на преподавательском столе, неумолимо падали — времени оставалось всё меньше. В классе слышался только слабый шорох их падения и скрип перьев.
Но одна голова никак не желала склоняться над тестом: нахмуренный взгляд рассеянно скользил по стёклам высоких окон... Её никогда особенно не волновали контрольные. Даже перед экзаменами её редко можно было застать с книгой в руках.
Она давно поняла, что все эти пыльные манускрипты не дадут силу, о которой она мечтает, потому приходила на контрольные с дерзкой улыбкой. Другие девочки, не спавшие всю ночь над учебниками, входили в класс бледные и дрожащие. А у этой глаза горели презрением — к своим дрожащим сверстницам, к свиткам с вопросами, к учителям, раздающим эти свитки...
Но сегодня во взгляде Валери Дюран не было ни дерзости, ни презрения. Нахмурившаяся, мрачная, она смотрела в окно, рука выводила ломаные линии на пергаменте...
Он не пришёл... Пожиратели Смерти напали на Хогвартс, директора убили, а она до сих пор не знает, что с ним. Газеты, обычно столь многословные, ограничились скупыми заметками: ни имён, ни фамилий...
— Мадмуазель Дюран, не думаю, что у вас есть время любоваться пейзажем!
В голосе учительницы насмешка — считает, что придумала отличную шутку! Сама себе поставила «выше ожидаемого»!.. Да подавитесь вы все своими оценками!.. Какое ей дело, что творилось во времена Хлодвига Долговязого и кто руководил французской армией в войне с Великим Некромантом!.. Вот сейчас идёт война, прямо сейчас!.. Но сейчас нужно писать короткие заметки, чтобы потом настрочить тома, которые надо будет прочитать для контрольной...
И он тоже — хорош!.. Мог бы заглянуть на пару секунд, просто показать, что жив. Ведь она волнуется!.. Чёрт, она же ненавидит волноваться, но вот волнуется — как эти глупые куклы перед экзаменом!..
— Ваше время истекло. Сдавайте работы! — произносит строгий голос. И все нехотя возвращают листы, цепляясь взглядом за недописанные ответы, словно умоляя кривые строчки превратиться в связные предложения из учебника.
Она бросает свои бумаги не глядя. Потом быстро проходит мимо стайки отличниц, заводящих бесконечные разговоры на тему: «А что ты написала в вопросе номер шесть?..» — проталкивается между выпускницами, которые не способны уже обсуждать ничего, кроме наряда для бала, и выходит на улицу. Лучше бы запереться в своей комнате или спрятаться на чердаке дальнего флигеля. Там он не найдёт её, даже если захочет. Но какое-то жалобное, детское чувство гонит её в глубь парка, всё дальше и дальше по аллеям — пока кто-то не хватает за руку и не толкает в тень деревьев.
Первое, что почувствовала Валери — ей не хватает воздуха. Она задыхается... От радости, что с ним всё в порядке и ей не придётся снова быть одной. От ненависти — потому что он заставил её бояться одиночества...
— А я уж думала, ты никогда не придёшь! — с запальчивым безразличием произнесла она — и вдруг вся как-то сникла и сжалась. Война придавала этим словам страшный смысл...
— Плохо же ты обо мне думаешь, — с ответным безразличием пожал плечами Джейден.
