— И подумать только, что его величество считает возможным возвести его в пэры и наградить титулом барона Кромвеля Оукамского[51]. Да как это можно! Что же дальше-то будет?
Я смогла лишь покачать головой, размышляя о наглости Кромвеля. Принцесса Мария в письме сообщила мне, что получила крохи из состояния своей матери, в том числе золотой крестик и цепочку. Я искренне ей посочувствовала, вспомнив гранатовое ожерелье моей мамы, которое отобрала у меня Мод. Мария утверждала, что все ценное из материнского наследства прибрал к рукам Кромвель. Бывший секретарь кардинала Уолси теперь, служа королю, взобрался на самую вершину государственной власти. Он волен делать все, что пожелает, и вряд ли сможет вскарабкаться еще выше. Но ведь, с другой стороны, бедняжка Анна тоже чувствовала себя в безопасности, находясь на недосягаемой высоте. Я возблагодарила Бога за то, что Кромвель, кажется, не возражал против того, чтобы оставить меня при Елизавете, и не требовал более соглядатайствовать.
— Эдуард и Томас Сеймуры скоро возвысятся, причем Том будет посвящен в рыцари, — рассказывала дальше Маргарет. — Неужели чудеса никогда не закончатся для тех, кто начинал жизнь скромным дворянином вдали от столицы?
В ту ночь мы долго беседовали, но мысли мои все время возвращались к этому ее вопросу. Дочь пасечника с дальних границ Девона, с заброшенных, безлюдных пустошей, стала теперь воспитательницей (а по сути, приемной матерью) королевской дочери. И все же с тех пор, как мы расстались с Джоном Эшли уже много месяцев тому назад, мне иногда так сильно хотелось жить в сельской глуши, быть женой человека, который выращивает лошадей, и иметь собственного ребенка. Я не раз уже видела, что делают с людьми власть, гордыня и неограниченное честолюбие, и оттого тревожилась — и за себя, и за девочку, для которой хранила перстень с рубином.
Кромвель стал королем! Ну, не то чтобы королем, но вел он себя, как король, и сам, несомненно, мнил себя таковым. Он заправлял всеми государственными делами, пока его величество уединился в глубокой скорби. На сей раз Генрих потерял не новорожденное дитя, а королеву Джейн — она скончалась от родильной горячки через двенадцать дней после рождения сына.
Мы все надели белые одежды — все, кроме Елизаветы, у которой не было ничего подходящего, потому что росла она не по дням, а по часам, а после смерти Анны на ее одежду выделяли мизерные средства. Пусть мне не хотелось иметь никаких дел с Кромвелем, я смирила гордыню и написала ему, умоляя (как много раз прежде делала Маргарет) увеличить средства на одежду и обувь для дочери короля:
«Ну вот! — подумалось мне. — Я напомнила ему о своей службе и намекнула: дочь короля так отчаянно нуждается в одежде, что я даже подумывала о том, чтобы обратиться за помощью к своему бедному отцу-пасечнику». (С тех пор как одиннадцать лет назад я покинула отчий дом, я всего два раза получала вести об отце: один раз от Барлоу, прежде чем они покинули Дартингтон-холл, а другой — от сэра Филиппа. Я полагала, что кто-нибудь сообщит мне, если отца не станет в живых.)
