Затем он заглянул в магазин традиционных художественных промыслов и купил бутылку синей темперы. Сидя на скамейке на заднем дворике магазина, обнесенном старым растрескавшимся деревянным забором, шаркая ногами по бетонной плите, заляпанной при неосторожных попытках юнцов приобщиться к искусству, Ричард, разложив оберточную бумагу, стал тщательно выписывать буквы.
Давно смеркалось, когда он вернулся к стене банка. Под мышкой он держал свернутый в трубку плакат, в другой руке нес цветы, широкую кисть и бутылочку клейстера. Размазав клейстер широкой кистью по нечитаемому участку истертых плакатов, он разгладил свой на блестящей липкой поверхности. Затем одну за другой приклеил по его краю лилии.
Первый Восточный Комплекс постепенно сворачивал свои зеркальные стены. На город внизу опустился настоящий вечер; к тому времени, как Ричард закончил, дуги уличного освещения танцевали между раздвоенными вершинами высоких фонарных столбов в обе стороны по бульвару, издавая зыбучую электрическую ночную музыку.
Он стоял пятками на поребрике, отойдя от своего импровизированного мемориала, и шепотом читал себе сделанную надпись, не беспокоясь о том, что могут подумать редкие пешеходы теневой зоны.
Довольный, он резко развернулся и, оставив кисти и клей, ушел в ночь.
Мэри сидела в кабинете начальника тюрьмы «Тысяча цветов» и изучала паспорт и немногие бумаги в деле заключенного в Эспаньоле. Сулавье и начальник тюрьмы громко спорили на креольском и испанском в следующей по коридору комнате, тюремном архиве.
Паспорт гражданина Соединенных Штатов принадлежал Эмануэлю Голдсмиту. Это был примитивный бумажный документ – образца, которому все еще отдавали предпочтение в некоторых странах и который по-прежнему признавали в большинстве стран; собственные законы Эспаньолы в отношении документов гостей допускали широкую свободу, как и подобает стране, получающей значительный доход от туризма.
Паспортная фотография Голдсмита, сделанная несколько лет назад, имела некоторое сходство с заключенным, если не присматриваться. Но во всех прочих документах – идентификационной смарт-карте штата Аризона, медицинском полисе, карточке социального страхования – стояло имя Эфраима Ибарры. Имя было ей незнакомо.
Сулавье вошел в кабинет, энергично качая головой. За ним следовал начальник тюрьмы, тоже качая головой.
– Я отдал распоряжение, – сказал Сулавье. – Но он настаивает на том, чтобы посоветоваться с полковником сэром. А поговорить с полковником сэром сейчас невозможно.
– Жаль, – сказала Мэри. – Если все же удастся, позвольте мне рассказать ему все, что я знаю.
Начальник тюрьмы, низенький толстяк с бульдожьими челюстями, снова покачал головой.
– Мы вовсе не ошиблись, – сказал он. – Мы сделали то, что велел нам сделать сам полковник сэр. Я лично снял трубку, когда он звонил. Никакой ошибки. Если это не тот человек, что вы думали, возможно, вы ошибаетесь. А избавить его от законного наказания – это просто возмутительно.
– Тем не менее, – сказал Сулавье, повышая голос, – у меня есть полномочия забрать этого заключенного, свяжешься ты с полковником сэром или нет.
– Ты мне подпишешь сто бумаг, нет, тысячу! – сказал начальник тюрьмы, выпучив глаза и выпятив губы. – Я не возьму на себя никакой ответственности.
– Я не прошу тебя брать на себя ответственность. Я отвечаю за это.
Начальник тюрьмы недоверчиво скривился.
– Тогда ты покойник, Анри. Жаль твою семью.
– Это моя забота, – тихо сказал Сулавье, глядя в стол. – Посмотри на другие документы этого человека. Он явно украл паспорт и билеты. Голдсмит не нуждался бы в вымышленном имени.
– Ничего об этом не знаю, – сказал начальник тюрьмы, с тревогой поглядывая на Мэри. Присутствие трансформанта беспокоило его.
– Мы сейчас заберем этого заключенного. – Сулавье глубоко вздохнул. – Приказываю именем исполнительной власти Эспаньолы. Я ее полномочный представитель.
Начальник тюрьмы поднял руки и потряс ими, словно те были мокрыми.
– Ты пропал, Анри. Что ж, подготовлю бумаги тебе на подпись. Много бумаг.
Около полуночи, в глубокой темноте, лимузин Сулавье, предназначенный для дальних поездок, отъехал от «Тысячи цветов» с тремя пассажирами: унылым и тихим Сулавье, мрачной задумчивой Мэри Чой, плотно сжимавшей губы, и таинственным Эфраимом Ибаррой, еще не пришедшим в сознание и сваленным на заднее сиденье, словно груда багажа.
– Приближается воздушное судно, – сообщил им лимузинный диспетчер своим женоподобным, слегка жужжащим голосом. Сулавье встрепенулся и посмотрел в боковое окно. Мэри откинулась на спинку кресла и посмотрела в другую сторону.
– Чей у него опознавательный знак? – спросил Сулавье, пожав плечами для Мэри – он ничего не увидел.
