Королева Брунгильда полностью

Весной 581 г. на Шампанской равнине готовились к столкновению две франкских армии. За шесть лет до этого события случаю было угодно, чтобы престол самого могущественного из меровингских королевств унаследовал ребенок. С тех пор магнаты дрались за пост регента. Но, когда решительная битва должна была вот-вот начаться, меж рядов противников появилась женщина в доспехах. Она пришла не затем, чтобы принять участие в бою, и даже не затем, чтобы воодушевить мужчин храбро биться. Напротив, употребив всю власть, какую давало ей ношение воинского пояса, она потребовала, чтобы франки положили конец распре. Неожиданно для всех она добилась своего. Благодаря этому жесту мира, весьма воинственному, варварская королева вошла в историю.

Однако в обществах древности, будь то Рим или Германия, право вести войну имели только мужчины. Во всяком случае добродетели, позволявшие защищать группу и, следовательно, руководить ей, были по необходимости мужскими. Поскольку, как считалось, любая культура в конечном счете не должна допускать смешения полов, женщины-воительницы оказывались за границами мира обычных людей. Так, языческие пантеоны были населены воинственными богинями, а этнографы очень любят ссылаться на амазонок, воительниц с обнаженной грудью, которые рыскают у пределов обитаемой Земли. Но эти существа — не более чем видения из перевернутого мира. Даже первые христиане полагали, что военная власть по определению причитается мужчинам. Конечно, некоторые героини Ветхого Завета пускали в ход мечи, а некоторые мученицы времен апостолов вели себя по-мужски. Но эти святые воительницы, как и все устрашающие чудеса природы, просто служили очередным доказательством бесконечного могущества Творца.

В общем, ни один мужчина первого тысячелетия, будь он римлянин или германец, язычник или христианин, никогда не ожидал увидеть на поле боя существо другого пола. Женщина, красующаяся с оружием — атрибутом власти, была бы повинна в чудовищном нарушении социального порядка, угодного Богу или богам. Однако в тот день 581 г. подобное создание явилось, и воины согласились подчиниться его приказам. Вскоре франки признали за ней верховную власть, и почти тридцать лет она царствовала на территории от Атлантики до Баварии и от Северной Италии до берегов Эльбы.

Чтобы понять судьбу этой женщины, наша первая задача — дать ей имя. В самом деле, современные ей источники именовали ее крайне по-разному: Brunehilda^{1}, Brunechilda^{2}, Brunichildis^{3}, Brunigildis^{4}, Brunigilga^{5}, даже Bruna^{6}… Эта орфографическая неопределенность объясняется стремлением транскрибировать на латыни — единственном языке, на котором существовала письменность, — имя из германских диалектов, на которых говорили варварские народы, заселившие Западную Европу. И наша неуверенность в выборе единственной из этих форм порождена как раз трудностями, которые мы испытываем, изучая очень раннее средневековье. Ведь когда королева появилась на свет, около 550 г., исчезновение Римской империи на Западе еще не было несомненным фактом. А когда она умерла, в 613 г., средневековое христианство делало только первые шаги. В этот период, колеблющийся меж волком и собакой, мы и осмеливаемся провести черту между античностью и средневековьем, выбрав имя королевы.

Нужно ли назвать ее Brunechilda? Или даже Bruna, что вполне могло быть ее прозвищем?^{7} Это значило бы воздать должное старинным текстам, из которых мы почерпнули почти всю информацию. К тому же эта дама писала на отточенной латыни, и такие формы, бесспорно приемлемые в языке Вергилия, отнюдь не могли бы ее оттолкнуть. Однако королева, которую зовут Bruna, могла бы показаться нам какой-то римской императрицей, случайно забредшей в VI в. А ведь даже если варварская Галлия во многом была наследницей Рима, меровингская эпоха обладала своеобразной культурой. Например, такой личности, как эта королева франков, Римская империя никогда бы не позволила сформироваться.