Интенсивность государственного и частного насилия тоже была наследием Рима, и не надо искать его истоки в «варваризации» социальных отношений или в массовом привнесении германских обычаев. И новые социально-экономические отношения между господами и зависимыми тоже создала налоговая система Диоклетиана. Но обязательно ли люди VI в. были несчастней своих предков из III в.? В этом можно усомниться. Из снижения статуса свободных людей с неизбежностью следовало улучшение участи рабов. Самых отверженных варварское общество, конечно, угнетало меньше, чем общество Поздней империи. Во всяком случае, оно давало гораздо больше возможностей для социального подъема.
Итак, трансформация римского мира в III–V вв. была чрезвычайно глубокой, и перемены как будто некоторым образом пощадили лишь культуру. В VI в. по-прежнему читали «Энеиду» как произведение вневременное, поскольку восхитительно анахроничное. В самом деле, мира Вергилия давно не существовало. Может быть, нимфы приобрели еще больше очарования с тех пор, как в них перестали верить, но пусть нас не ослепляет ностальгия римско-варварских элит. Если забыть о многочисленных похвалах, расточаемых Вергилию и Цицерону, какое реальное место занимала античная литература в культуре просвещенных людей VI в.? Опять-таки поздний Рим оставил варварским королевствам совсем иное наследство, чем классический. Главных латинских авторов IV в. звали Иероним, Амвросий и Августин; это они определили основы христианской ортодоксии и заложили фундамент для нового диалога с божеством. А ведь во времена варварских королевств отцы церкви уже могли соперничать с языческими поэтами за место в библиотеках. И отныне западные авторы сочиняли больше житий святых, чем эпопей, больше благочестивых эпитафий, чем непристойных эпиграмм. Знак времени: блюду Брунгильды с изображением Энея было суждено закончить существование, став евхаристическим дискосом в оксерской церкви.
Наряду с блюдом, изображающим Энея, в сокровищнице Брунгильды находился предмет, представлявший совсем иной образ Рима — одновременно более близкий, более современный и явно более угрожающий. Это изделие, известное с XVII в. под названием «Слоновая кость Барберини», хранится сегодня в Лувре и имеет форму панно из обработанной слоновой кости, состоящего из четырех пригнанных друг к другу пластинок общей высотой около тридцати сантиметров. Его пластическое совершенство позволяет предположить, что его изготовили в императорских мастерских Константинополя, а его присутствие в Галлии в конце VI в. — догадаться, что это был дипломатический подарок Византии франкскому миру{36}. Чтобы понять отношения между римлянами и варварами в век Брунгильды, потратим некоторое время на описание этого шедевра миниатюрной пластики.
На центральной пластинке «Слоновой кости Барберини» — всадник в панцире верхом на вздыбленном коне, доминирующий над всей композицией. Его черты, несколько тяжеловатые, должны были не столько отражать портретное сходство, сколько создавать впечатление величия. Этот великан — император, что подтверждали драгоценные камни, первоначально украшавшие его корону и фибулу. Над ним, в небе, два ангела держат щит с изображением Христа во славе, делающего благословляющий жест. Никто не должен был сомневаться, что коронованный всадник и есть наместник Бога на земле.
Империя стала христианской, но тем не менее не забыла славу своих истоков. На «Слоновой кости Барберини»
Ведь всадник со «Слоновой кости» — победоносный монарх. У его ног варвар со всклокоченной бородой спешит в знак покорности коснуться его копья. Подняв руку, побежденный как будто просит у своего победителя милосердия — уже явно дарованного, поскольку император ему слегка улыбается. На фризе нижней пластинки другая аллегорическая Виктория возводит трофей, увешанный оружием сраженных врагов. К его подножию маленькие варвары, согнутые поражением, несут дань, состоящую из украшений, слоновьих бивней и живых животных.
