– Что совершила эта женщина, кроме того, что отняла у меня тебя? – спросила Кадживах. – Забрала моих дочерей и племянниц, выдала женщинам копья…
– Черное сердце Най, матушка! – вскричал Джардир. – Ты в состоянии думать не только о себе? Шарак Ка наступает мне на пятки, а ты отравляешь мой двор бабьими дрязгами? Это я, а не Инэвера выдал женщинам копья, а если бы она не забрала от тебя Шанвах, девушка осталась бы затравленной и никчемной! Но сам Эверам даровал Инэвере видение. Она узрела мои переживания, обучила девушку и послала ее ко мне в час наибольшей нужды. Я бы не пережил последних месяцев без нее и ее отца, которые сражались бок о бок и прикрывали мой тыл. Я мог пасть, и Ала – со мной заодно.
– Но Ашия ударила меня! – крикнула Кадживах. – Убила шарума и похитила моего внука!
– Его мать Ашия, а не ты, – сказал Джардир. – Она не может похитить то, что уже ей принадлежит. У этой юной женщины больше чести, чем у величайших Копий Избавителя, а по твоей милости ей с ребенком пришлось бежать из Дара Эверама.
Аура Кадживах похолодела.
– Каджи исчез?
– Исчез, – подтвердил Джардир. – Только так можно было помешать Асому превратить его в пешку, как превратил он тебя. В орудие для свержения Дамаджах и замены ее глупой старухой, которая ничего не смыслит в правлении.
– Ты никогда не говорил со мной так, – промолвила Кадживах. – Это я произвела тебя на свет. Я подносила тебя к груди. Я растила, когда отец ушел одиноким путем. Чем же я заслужила твой гнев?
– Я сам во всем виноват, – признал Джардир. – Я так сосредоточился на внешнем враге, что не вникал в дела придворных женщин. Я позволил тебе возвыситься над ними и орать на всех, кто смел подать тебе не тот нектар или слишком туго заплести волосы. Воображать, что, раз уж ты во дворце, все должны тебе прислуживать, и никак иначе.
Кадживах съеживалась все больше, и он видел по ауре, сколь его слова мучительны для нее. Но он поднажал. Их отношениям уже никогда не быть прежними, но ничего не поделаешь. Возможно, это последняя возможность до нее достучаться – превратить Кадживах в ту верховную союзницу, которой видела ее Красия.
– Слушай меня, матушка, и хорошенько запоминай, – сказал он. – Ала стоит на краю гибели, и я должен знать, что могу на тебя положиться в мое отсутствие. Ты нужна мне. Нужна Красии.
Кадживах упала на колени:
– Конечно, сын мой. Я только этого и желаю. Скажи, что делать, и я все исполню.
– Всякий раз, когда ты досаждаешь Дамаджах, страдает вся Красия, – продолжил Джардир. – Завтра я уйду снова и, может быть, не вернусь много месяцев, а то и вовсе. До моего возвращения ты будешь повиноваться Инэвере. Не Асому. Не моим сыновьям и внукам. Инэвере.
– А если ты не вернешься? – спросила Кадживах.
При мысли об этом в ее ауре отразилась паника, но у него не было времени на утешения.
– Тогда будешь повиноваться ей до самой смерти, – ответил Джардир.
Он поднял и возложил ей на плечо копье Каджи:
– Клянись. Передо мной и Эверамом.
– Клянусь, – сказала Кадживах.
– В чем ты клянешься, матушка? – понизил голос Джардир.
Она вскинула на него полные слез глаза:
– Клянусь перед Эверамом, перед моим сыном шар’дама ка повиноваться Дамаджах, Инэвере вах Ахман ам’Джардир, во всем, начиная с этой минуты и до твоего возвращения или моей кончины.
Она вцепилась в подол его одеяния:
– Но ты обязан вернуться, Ахман. Я не переживу, если потеряю тебя, как потеряла твоего отца и Джайана.
– Такова инэвера, возлюбленная матушка, – ответил Джардир. – Ты должна веровать в величие замысла Эверама. Я не продам мою жизнь задешево, но, если мне суждено принять мученичество ради Ала, отказа не будет.
Кадживах уже открыто разрыдалась, и Джардир, упав на колено, обнял ее. Когда она затихла, он встал, увлекая ее за собой и ставя на ноги.
– Теперь мне придется тебя покинуть; ты обретешь свободу, когда я уйду. О том, что я здесь побывал, не должен знать никто, даже мои дживах сен.
– Но почему? – спросила Кадживах. – Какая надежда возгорится в народе, если он узнает, что ты жив!
– Потому что даже сейчас за мной охотятся силы Най. Рассказав о моем возвращении, ты подвергнешь себя опасности и привлечешь к себе взоры ее князьков, а я хочу, чтобы они приковались к чему-нибудь другому.
Он подошел к спящим Таладже и Эвералии и поцеловал их:
– Да пребудет с вами благословение, милые жены. – Направившись к двери, он в последний раз оглянулся на мать. – С этого дня ты будешь оказывать моим женам, дочерям и племянницам надлежащее уважение.
– Конечно, сын мой, – поклонилась Кадживах.
Он долго всматривался в ее ауру, сопоставляя обожание детства с умудренностью зрелости. Ему стало больно оттого, что это – не одно и то же.
– Я люблю тебя, матушка. Никогда не сомневайся в этом, хоть я и нисхожу в бездну Най.
– Никогда, – пообещала Кадживах. – Не усомнись и ты в том, что никто из живших не гордился сыном и не любил его больше, чем твоя мать.
Кивнув, он вышел.
Покинув камеру, Джардир Втянул магию, которая держала во сне жен и стражника. Когда они очнулись, дверь Каземата уже закрылась за ним.
