— Некоторые сомневаются в этом, — добавил Китаму. — Но они переживают из-за другого. Ты держала горе внутри. Ты пролила слишком много слез. Они говорят, что, пока ты будешь оставаться здесь, дождь не пойдет. — Он протянул руку в тень и достал оттуда чемодан Анны, ее микроскоп и медицинскую сумку. — Я спас твои вещи.
— Нет, я не могу уйти, — возразила Анна. — Это мой дом. Моя деревня. — Ее голос охрип. — Я — ваганга.
— Именно поэтому ты должна делать так, как я говорю, — ответил Китаму. — В интересах племени. Ты должна уйти прямо сейчас и никогда не возвращаться.
Анна всматривалась в полумрак, пытаясь разглядеть Патамишу и Занию. Их лица исказила тревога, глаза были широко распахнуты. И когда она устремила на них умоляющий взгляд, они ничего не сказали и даже не пошевелились.
Китаму схватил Анну за руку и сунул ей в ладонь пару монет, завернутых в лоскуток ткани.
— Иди на дорогу, но только через заросли. — Он вручил ей ее вещи и развернул лицом к выходу. — Сядешь на автобус.
Солнце палило. Мухи вились у лица Анны, садились на ее влажную кожу и погружали липкие хоботки в капельки пота. Чемодан оттягивал руку, но она продолжала упорно двигаться вперед. Она остановилась лишь один раз — чтобы подобрать бледно-розовое перо, лежавшее на дороге. Его нежность нашла отклик в ее душе, принеся небольшое успокоение. Но ничто не могло уменьшить тяжесть на душе, потерянной душе чужака, бредущего безо всякой цели. Она одна здесь, в африканском буше, у нее больше нет дома. Нет народа. Нет прошлого. Нет будущего.
Нет любимого.
Только пустое разбитое сердце.
1965, Танзания, Восточная Африка
Гул разговоров, перемежающихся смехом, просачивался сквозь пыльные доски пола, а вместе с ним — и мелодии из музыкального аппарата, и аромат дешевых духов вперемешку с запахом несвежего пива. Через открытое окно с улицы доносились голоса и влетали выхлопные газы от проезжающих грузовиков. Анна лежала на продавленном матрасе и бездумно смотрела на разводы на потолке. Она практически не обращала внимания на звуки, вонь и постельных клопов, кусающих ее. Все это было лишь декорациями начинающегося и заканчивающегося дня, ночи, очередного дня; время медленно текло в грязной комнате над баром, где когда-то, в другом мире, медсестра-миссионерка сидела с вождем племени — оба такие чистые и нарядные в своей иностранной одежде. Вялый воздух был пронизан предвкушением чего-то редкого и драгоценного.
Ежедневно к ней поднимался владелец отеля и громко стучал в дверь, тем самым заставляя Анну подняться с кровати. Она подходила к двери, держа в руке очередную вещь из своего чемодана — плату за грязную комнату, жестяную тарелку несъедобной стряпни и кувшин мутной воды, которые мальчик, помогавший в кухне, приносил ей дважды в день. Анна словно играла в карты и постоянно проигрывала. Она представляла себе, что, когда отдаст последнюю ценную вещь, то вскоре умрет. Голая, ненужная оболочка просто высохнет, станет неживой. Она с нетерпением ждала, когда же придет этот момент — момент перехода в забвение. Ей казалось, что она так близка к этому, что, когда просыпалась утром, то очень удивлялась, осознавая, что до сих пор жива.
Стук в дверь застал Анну врасплох. Ей казалось, что владелец отеля уже заходил к ней сегодня, но она не была уверена, что с тех пор не пролетели еще одни сутки. Поднявшись с кровати, она посмотрела на свой чемодан, размышляя, с чем расстанется теперь. Неожиданно она вспомнила, что последний раз в качестве платы отдала свои часы. Теперь ее рука была на удивление легкой — освобожденной. Довольный владелец гостиницы прижал часы к груди и поспешил удалиться, словно опасаясь, что она может передумать. Конечно, на этот раз, решила Анна, будет достаточно и какой-нибудь мелочи.
Стук возобновился.
Анна повернулась к двери. Внезапно у нее вызвал раздражение этот жадный человек, и это вывело ее из летаргического сна. Она пересекла комнату и распахнула дверь.
На пороге стоял молодой белокурый мужчина в дорогом сером костюме. У него был прямой, уверенный взгляд, голубые глаза, загорелая кожа и короткая стрижка. Анна изумленно уставилась на него. Мужчина, похоже, тоже удивился: его самообладание испарялось по мере того, как взгляд переходил со спутанных рыжих волос на мятые рубашку и китенге и дальше — на ноги, исцарапанные колючками, и грязные ступни.
Он отступил на шаг и протянул ей небольшую белую карточку.
Анна посмотрела на нее. Она сразу же узнала бело-голубой логотип, растянутый по всему кусочку картона. Прыгающая рыба. Для миссионеров и многих африканцев этот знакомый символ обозначал драгоценные, почти священные блага — лекарственные препараты и медицинские инструменты. Слова под логотипом были напечатаны неброским современным шрифтом:
